И Геля, как и большинство девочек, провела бессонную ночь за этой самой зубрежкой. Теперь казалось, что ее мозги набиты кирпичной крошкой, глаза засыпаны песком, и впервые за все пребывание в 1914 году голова у нее действительно ужасно болела.
Однако и последний экзамен был сдан на отлично (будь проклята эта история во веки веков, вернется домой, попросит маму перевести ее в балетную школу), и Геля сонной мухой ползла по бульвару в сторону дома.
Под аркой ее поджидал Щур. Девочка слегка ожила – какая лапочка все же, ни одного экзамена не пропустил! Геля улыбнулась, нырнула в подворотню, и мальчишка галантно вручил ей букет (то есть, конечно, пучок) молодой морковки.
– Ой, это мне? Спасибо! – радостно пискнула Геля, но тут же, как следует разглядев Щура, пискнула уже от испуга.
Вся левая сторона лица у него была багрово-синей, ухо распухло, а на скуле подсыхали свежие ссадины.
– Умереть-уснуть! – ахнула Геля. – Ты что, снова подрался? С кем?!
– Не дрался я. Бабка гневается, – Щур отдернул голову, не давая к себе прикоснуться.
– Это она тебя?! Ужас какой, – вся сонливость слетела, и Геля, закипая бешенством, прошипела: – Вот я папе скажу! Нет, лучше я сама ее задушу! – Выдохнула и отчеканила: – Сама. Сейчас же. Пойдем.
– Пустое, – отрезал Щур, почти силой впихнув Геле в руки пучок (то есть букет). – И не ревите, Христом-богом прошу…
Геля закивала, потянула из пучка морковку, но тут же, не сдержавшись, тоненько заныла, с жалостью глядя в лицо мальчишке.
– Эх, ну, сам виноват, – скривился Щур, – зря такой приперся…
– Ты виноват? Ты?! – снова вспылила девочка. – Не ты, а эта ужасная, злая, нехорошая старуха!
– Да не по злобе она! Со страху. – Щур оперся спиной о шершавую стену, понурился. Так и говорил, глядя в землю. – Боится бабка, что я с господами спутаюсь и ее одну кину. Она старенькая, хворая – пропадет без меня. Вот и бесится – страшно ей. А я… Эх! – и не договорив, махнул рукой.
– Но как же быть? – Геля нервно стала грызть морковку, одну за другой.
– Не берите в голову. Мало меня били?
– О, думаю, более чем достаточно, – едко заметила Геля. – Пойдем, может, по дороге придумаем, как успокоить твою бабушку.
Щур не двинулся с места. Покраснел, еще ниже склонил голову и смущенно забормотал:
– Попросить хотел… Только вы уж не серчайте. Ни к чему нам покуда вместе светиться. Бабка прознает, а ей и без того довольно. К Вильгельмовичу приходите, там и свидимся. Лады? – он умоляюще посмотрел на Гелю.
– Это что же, – она едва сдерживала смех, – твоя бабушка считает, что я оказываю на тебя дурное влияние?
– Около того. – Щур, увидев, что барышня не сердится, и сам улыбнулся.
– Умереть-уснуть! – Геля все-таки расхохоталась. – Гангстеру из местного Гарлема запрещают дружить с пай-девочкой!
– Чего?
– Ничего, я пошутила. Завтра приду к Григорию Вильгельмовичу. А сегодня… Ты извини, меня родители ждут. И еще спать ужасно хочется.
– Ну, бывайте, барышня хорошая.
– До завтра, – кивнула Геля.
Щур сдвинул козырек на глаза и, небрежно насвистывая, зашагал прочь. Геля выждала некоторое время, чтобы он отошел подальше, и отправилась следом, раздумывая о том, как бы обуздать зловредную гарпию бабу Ясю. Наябедничать доктору? Нет, не пойдет. Очень уж он вспыльчивый. О! Надо поговорить с мамой, то есть с Аглаей Тихоновной, вот кто сможет…
Не додумав этой прекрасной мысли, врезалась лбом во что-то мягкое, упругое, шуршащее и, захлебнувшись удушающим ароматом лаванды, оглушительно чихнула.
– Ой! Какая я неловкая! – послышался тоненький голосок откуда-то сверху.
Геля отступила на шаг и увидела перед собой важную пожилую даму в черном. Пожалуй, это была первая дама, похожая на даму из тех, кого она здесь встречала. То есть именно такими Геля представляла себе дам, насмотревшись старинных картинок и книжных иллюстраций, – платье у нее было хоть и черное, но все в оборочках: подол пенился кружевами, рукава на плечах прихвачены атласными лентами, а понизу украшены фестонами, лиф и то весь в мелкую рюшечку. Седые волосы гладко зачесаны на две стороны и уложены под кружевной же чепец.
Лицо круглое, гладкое, и все в нем тоже миленько: губки – бантиком, щечки – с ямочками, бровки вежливо приподняты. Только взгляд чистых голубеньких глазок был чуть холодноват, но Геля уже знала по Василию Савельевичу, что так бывает просто от ума.