Плана действий никакого не выработал. Времени не было, да и после всех потрясений голова совсем не работала. Может, как до дела дойдет, само придумается?
Протиснулся в щель, шмыгнул во двор – а там Соломка. На том самом месте, до которого проводила его час назад, когда он убегал спасать Юрку.
Ждала, значит. Никуда не уходила.
Но встретила не радостно – сердито.
– Как есть дурной! Так и знала я! – зашипела боярышня. – Сказано же – нельзя тебе сюда! Не пущу!
И руки растопырила. Но, разглядев заплаканное лицо князь-ангела, охнула, прикрыла рот ладонью.
– Не знаю. Плохо.
– А коли плохо, то уноси ноги, Христом-Богом молю! Искать тебя будут. Вот. – Она стала совать ему какой-то сверток. – Платьишко, у своей Парашки взяла. Девчонкой переоблачись, авось не признают. В узелке мед, тот самый…
Ластик узелок не взял.
– Заберу свой алмаз. И Книгу. Тогда уйду, – хмуро сказал он.
– А Шарафудин?
– У меня вон что, – показал Ластик басмановский пистоль.
– Ну, застрелишь одного, а их там двое. Да слуги на пальбу сбегутся. – Соломка задумалась – на пару секунд, не больше. – Нет, не так надо. Давай за мной!
Он послушно побежал за ней через двор, на кухню. Там Соломка цапнула со стола небольшую, но увесистую колотушку, окованную медью.
– Держи-кось. Это топтуша, чем клюкву-смородину на кисель топчут.
– На что она мне? – удивился он.
Они уже неслись к красному крыльцу. Во дворе было темно и пусто – почти всех слуг Шуйский увел с собой.
– Встанешь за дверью, на скамью. Я Ондрейку выманю, а ты лупи что есть силы по темечку. Сделаешь?
– С большим удовольствием, – кровожадно пообещал Ластик, взвешивая в руке тяжелую топтушу.
Выходит, прав он был. План построился сам собой. Теперь главное – ни о чем не задумываться, иначе испугаешься.
С тем, чтобы не задумываться, у Ластика было все в порядке, ступор еще не прошел.
Он пододвинул к двери думной каморы скамью, влез на нее, взял топтушу обеими руками, поднял повыше.
– Давай!
Соломка заколотила кулаком в дверь:
– Ондрей Тимофеич! Посыльный к тебе! От батюшки!
И встала так, чтобы Шарафудин, выйдя, повернулся к скамье спиной.
На «раз» делаю вдох, на «два» луплю со всей силы, на «три» он падает, сказал себе Ластик. И очень просто.
Но вышло не совсем так.
Дверь открылась, однако Ондрейка не вышел – лишь высунул голову.
– Где посыльный, боярышня? Ластик засомневался – бить, не бить? Тянуться было далековато, но Шарафудин завертел башкой, высматривая посыльного – того и гляди, обернется. «Раз» – глубокий вдох.
«Два!» – перегнувшись, Ластик со всего размаху хряснул нехорошего человека по макушке.
На счет «три» упали оба: Ондрейка носом в доски пола, Ластик со скамейки – не удержал равновесия.
– Ты мой Илья-Муромец! – восхищенно прошептала Соломка, помогая ему подняться.
Судя по тому, что Шарафудин лежал смирно и не шевелился, удар, действительно, получился недурен.
Ластик расправил плечи, небрежно отодвинул девчонку и заглянул в щель.
В нос шибануло неприятным химическим запахом, глаза защипало от дыма.
Неужели эксперимент уже начался?!
Так и есть…
Доктор Келли стоял к двери спиной, склонившись над пламенем, и сосредоточенно двигал локтями.
Шума он явно не слышал – слишком был поглощен своим занятием.
Ластик хотел ринуться в комнату, но Соломка ухватила его за полу.
– Погоди! Надо втащить этого, не то слуги заметят, крик подымут!
Вдвоем они взяли бесчувственное тело подмышки, кое-как заволокли внутрь и закрыли дверь.
А барону хоть бы что – так и не оглянулся. И тут уж Ластик ни единой секунды терять не стал.
Выдернул из-за пояса пистоль, да как гаркнет:
– Изыдь на сторону, песий сын!
Келли так и подскочил. Развернулся, и стало видно, над чем он там колдовал: на пылающей жаровне стояла чугунная сковорода, а на сковороде – стеклянный сосуд, в котором булькала и пузырилась серебристая масса, гоняя по стенам и по лицу алхимика матовые отсветы.
Ластик вскрикнул, как от боли: Райское Яблоко, стиснутое золотыми щипцами, было целиком погружено в расплавленную ртуть.
Вокруг с трех сторон посверкивали зеркала, уже приготовленные для Трансмутации. На особой подставке серела кучка Тинктуры.
– Нет! Нет! – замахал свободной рукой доктор и показал на песочные часы. – Осталось всего четыре минуты! Умоляю!
– Вынь! Убью! – не своим голосом взревел Ластик, целя барону прямо в лоб.
Тот со стоном вынул из колбы Камень. Никогда еще Ластик не видел алмаз таким – красно-бурым, зловеще переливающимся.