Слышалось каждое слово, только вот смысл был малопонятен.
– Пожалуй-ста, князь-батюшко, сам узришь.
– Годи, Ондрейка, годи.
Вон оно как! Убийца называет собеседника «князем-батюшкой», а тот его попросту, «Ондрейкой». Выходит, этот мокроголосый и есть главный!
– Речешь, годящ отрок-то? – сказал князь. – Собою личен, не смердяч?
Это про меня, сообразил Ластик и спохватился – ведь можно включить режим перевода!
Шепнул в унибук: «Перевод», и почти сразу по дисплею поползли строчки:
– Говоришь, мальчик подходящий? Хорош собой, не протух?
– По-моему, то, что нужно. Да ты, Василий Иванович, сам посмотри.
Василий Иванович! Значит, хозяин дома, тот самый, на букву «Ш».
– Не подгоняй. Дай собраться с мыслями. Раздался скрип – это князь, наверное, уселся.
– Ох, рискованное дело мы затеяли, Ондрейка.
Унибук подчеркнул имя и разразился обстоятельным комментарием : «в допетровской Руси обращение старшего к младшему в уменьшительной форме не имело оскорбительного или фамильярного оттенка, поэтому правильнее было бы перевести «Ондрей».
– А куда деваться? С каждым днем вор(Точное значение этого термина вне контекста непонятно; слово «вор» часто употреблялось не в значении «человек, незаконным образом похищающий чужое имущество», а в значении «государственный преступник») все сильнее. Кругом шатание и смута, царь Борис совсем пал духом, а прежде какой орел был. Хоть и не люб он мне, но лучше уж он, чем невесть кто. Новый царь своих бояр назначит, а нас, прежних, истребит. Уж меня-то первого, после той истории, с дознанием… Оно конечно, выставить нетленные мощи – это сейчас очень помогло бы. Слух про то, что мощи царевича в Угличе творят чудеса, мы уже распустили. Если и в Москве произойдет несколько исцелений, все поверят. Чернь доверчива и любит сказки. Сразу перестанут болтать, будто царевич Дмитрий жив. И не станут слушать призывов Самозванца.
Тут Василий Иванович замолчал, из-за стены донесся странный треск.
Ластик снова вскарабкался на лавку, прижался глазом к отверстию.
В кресле сидел дядька с длиннющей, наполовину седой бородой. Голова у него была прикрыта облегающей черной шапочкой, выпирающее брюхо высоко, под самой грудью, перехвачено широким парчовым поясом. Прочие детали одежды Ластик толком не разглядел – так его поразило лицо князя.
Левая бровь была опущена совсем низко, так что под ней сгустилась тень, а глаза не было вовсе, зато широко раскрытый правый блестел и посверкивал, будто зажженная лампочка.
Это в нем огонь свечей отражается, успокоил себя Ластик. Ну, а что человек одноглазый – в этом тоже ничего такого уж ужасного нет.
Но здесь князь опустил правую бровь, и глаз потух. Зато открылся левый. Правда, не сверкал, а был тускл и темен.
Выходит, оба глаза на месте?
Василий Иванович задумчиво подергал себя за кончик длинного носа, сунул в рот орех, разгрыз. Скорлупки выплюнул на пол.
Вот откуда треск-то – это он орехи грызет.
Ондрей Тимофеевич, он же Ондрейка, почтительно стоял рядом, ждал.
– Охо-хонюшки, – тяжело вздохнул Василий Иванович. – Измыслено-то гораздо. А еже дознаются? Не снесу аз грешный головы. Тот-то, с Преображенья, доподлинно стлился?
Сначала вроде было понятно, но с этого места Ластик, что называется, упустил нить. Пришлось отодвинуться от дырки – снова следить по экрану.
– Ох-охонюшки.(Междометие, выражающее опасение или досаду), – счел нужным пояснить уни-бук. – Придумано-то искусно. А если дознаются? Не сносить мне грешному головы. Тот-то, из Преображения(Вне контекста непонятно, что именно имеется в виду: церковный праздник Преображения, географическое название или, возможно, Преображенская церковь) точно сгнил?
– Да. Мы ночью, тайно, вскрыли склеп в угличском Преображенском соборе. От царевича остались одни кости. Не было смысла везти – никто не поверил бы, что это чудотворные мощи. Сказали бы, что мы подсовываем падаль, невесть откуда взятую. Поэтому я вывез только гроб, а останки кинул в реку. Тогда-то и надумал предложить твоей боярской милости этот шахматный ход – подсунуть вместо царевича свежего покойника.
– Ты предложил зарезать какого-нибудь мальчишку, дурья башка, – сердито оборвал князь. –
А не подумал, что исчезновение ребенка – это шум и лишний риск. Не приведи Господь, еще родственники опознали бы. Этого-то не опознают? Смотри, Ондрейка, с топором играемся! Раздалось тихое, вкрадчивое хихиканье.