Следует избегать вшивых женщин, как, например, ту русскую, чья шевелюра и декольте кишат насекомыми, а она их даже не ловит. В сторону таких заключенные плюют и выказывают презрение. Каждая на своем языке: odpychający, nechutný, dégueulasse, отвратительно, modbydelig, undorító. Каждый день приток новых заключенных, вши кишат в нескончаемом человеческом мясе. Вши сосут кровь у мертвых в Revier, они гроздьями висят под мышками еще теплых трупов.
Сабина говорит, что у детей тоже есть вши. Она приспускает ползунки Саши-Джеймса. Саша начал стареть, Мила замечает медленное истощение, как у Джеймса, и вместо того, чтобы смотреть на его увядающее лицо, она смотрит на тонкие, но пока еще почти не тронутые голодом, едва желтые ноги – они еще держатся; на бедре маленькая красная дырочка. Сабина говорит: «К счастью, он не может почесать свою рану, она расположена слишком низко. Другие дети исцарапали себе лицо». Сабина и голландка раздевают детей два раза в день и одну за одной снимают спрятавшихся в складках вшей. Когда Мила возвращается к тифозным больным и берет в руки швабру, она думает: «Эти женщины точно все умрут, от тифа или после отбора, поскольку они слишком опасны для лагеря и для эсэсовцев, а самое главное – их нельзя показывать русским или американцам». Какое облегчение, когда Kinderzimmer переводят в блок № 32, освобожденный от заключенных, подальше от тифозных. Блок окружен колючей проволокой. Колючая проволока внутри колючей проволоки – зачем это?
Однажды в Revier приходит дрожащая Адель, глаза она прикрывает рукой. У Адель длинные белокурые волосы, бледная кожа. Она похожа на сказочную принцессу с книжной картинки, которая сидит на вершине башни, подперев щеку рукой. Ее волосы украшает цветок, и за ней приезжает принц на белом коне. Мила видит, что Адель идет маленькими шажками вслепую, и крепче сжимает рукоятку швабры. Адель укладывают на нары к одной тифозной, и она натягивает себе на голову простыню. Мила подходит ближе, медленно проводит шваброй под нарами Адель, выигрывая время:
– Адель, это я, Мила.
– О Мила, сегодня так солнечно!
Под простыней ее тело съеживается.
– Я хочу потрогать твой лоб.
– Нет, ни в коем случае, ни в коем случае.
– Ты хочешь пить?
– Мне нужно поспать, потом станет лучше, понимаешь, отец ждет меня на вокзале, не хочу, чтобы он волновался!
Простыня пропитывается потом, на ней прорисовывается лицо Адель, его впадины и изгибы, словно на саване.
– А возможно, мой пес тоже там будет. О, это солнце! Мила, закрой шторы, пожалуйста…
Мила делает круг вокруг нар, продолжая мыть.
– Мила, будь осторожна, у многих тиф. Мы с женихом поедем в Анси на озеро, если бы ты видела мое платье… о, мои глаза…
Кашель раздирает ее.
– Ш-ш-ш-ш, Адель, отдохни.
– Нужно немного поспать… Я сажусь верхом на Оникса, а ты позади меня.
– Конечно.
Наверное, в Равенсбрюке Германия никогда не проиграет. Тогда о чем говорят воскресные хоры на пяти языках, песнопения в праздничные дни, рождественские фигурки из хлебного мякиша, которые стоили десяти дней выживания; о чем говорит рассказанное однажды вечером подругам стихотворение, маленькое стихотворение из детства про бабочку и полевой цветок, которое никак не забывается; о чем говорит жалость эсэсовки к раненой птице; о чем говорит концерт на ногтях, сыгранный для Жоржетты; о чем говорят ажурные носовые платки, вышитые по ночам, кусочки украденного угля, четки, изготовленные из бракованных деталей «Siemens»; о чем говорит то, что одна женщина вырезает орнамент на своем деревянном котелке, просто для красоты, и то, что другая ворует твои носки, лежащие на краю умывальника; о чем говорят отломанные от булавок иголки в ширинках солдатских брюк, которые шьют в Betrieb; о чем говорит то, что в день твоего прибытия в лагерь ассистентка врача, тоже заключенная, умалчивает о том, что ты беременна, и спасает тебя; о чем говорит урчание в животе младенцев в Kinderzimmer; о чем говорит грудь Ирины, полная молока, которое она отдает Джеймсу; о чем говорит забота Сабины, когда она укладывает мертвого Джеймса в руки мертвой матери; о чем говорят открытые глаза Саши-Джеймса, о чем говорят слова любви, которые ему говорит Мила; о чем говорят тощие дети, которые играют в шарики на Lagerplatz; о чем говорит то, что каждую ночь тело Терезы приклеивается к телу Милы; о чем говорит колючая проволока под напряжением и то, что уже на протяжении многих месяцев там не сушится ни единого клочка мяса; о чем говорит то, что немка бьет по рукам женщин, которые чешутся; о чем говорят сотни раз произнесенные вслух кулинарные рецепты; о чем говорит белый круглый воротник заключенной, который она пошила из подола своего платья и который стоил ей двадцати пяти ударов палкой; о чем говорит смех Blockhowa, когда она видит, как заключенная копирует Аттилу; и самое главное: о чем говорит то, что ты еще можешь радоваться при виде отблесков солнца в сугробах на Lagerplatz во время утреннего Appell, при виде хрустальных вспышек, которые тебе совсем не безразличны? О чем это говорит? О том, что ты это видишь, что от этого у тебя слезятся глаза, что на одну секунду все отодвигается на задний план и в эту долю секунды ты прикасаешься к прекрасному. О чем все это говорит? Да о том, что даже в Равенсбрюке Германия не выиграла и никогда полностью не выиграет.