– Что это за штука?
– Оно твое.
– Как мое?
– Посмотри вот здесь. – Сюзанна указала ногтем на строку в удостоверении.
Саша-Джеймс прочитал:
– «Родился в Равенсбрюке, Германия». – Он засмеялся. – Я родился не в Равенсбрюке, я родился в Париже!
Она показала ему свое удостоверение. Он склонился над ним. Осенью 1944 года, в день, когда родился Саша-Джеймс, она была в Равенсбрюке.
– Нет, что это за история?
Сюзанна прикусила губу:
– Ты родился в Равенсбрюке.
Саша-Джеймс уставился на мать. Сквозь нее он увидел замученные тела, ему об этом рассказывали, но немного – ему это не нравилось. Он наложил на эту картину младенца; в это невозможно было поверить, это нельзя было себе представить. Он вытер лоб, вскочил с кровати и затряс головой, как собака, которая сушится. Он пытался избавиться от наваждения.
– Саша… – прошептала Сюзанна, она догадывалась, что вызывала у него в памяти жуткие образы, но это нужно было сделать, правда – это огромный камень.
Она рассказала все. О том, что не была его матерью, что его матерью была русская женщина, о ней она ничего не знала, знала лишь то, что она назвала его Сашей. Она нежно гладила сына по руке, в которой он до сих пор держал удостоверение. Рассказала, что потеряла своего ребенка, а Саша потерял свою мать. Что она взяла его и вернулась с ним во Францию. Она встала, подняла его подбородок и заставила посмотреть ей в глаза.
– Во Франции я встретила твоего отца. Я вышла замуж, он тебя усыновил.
– Да что ты такое рассказываешь… Что ты рассказываешь, мама?!
Саша-Джеймс медленно попятился, сбежал по лестнице и вошел в кабинет отца. Дверь стукнула о стену. Он стал посреди комнаты и спросил:
– Что мама такое рассказывает? Что она – не моя мать, что ты – не мой отец, что это за вздор?
Отец снял очки, поднялся с кресла, и тогда Саша-Джеймс вдруг тихо, почти без сил, сцепив зубы, произнес:
– Почему ты не сказал мне об этом раньше? Почему именно сейчас?
В кабинет вошла Сюзанна, с дрожащими губами, но прямой спиной, потому что ее сын должен иметь достоинство, он родился не от несчастья, ужаса и слабости, а в результате обдуманного и взвешенного решения и от безупречной любви.
– Потому что мы не говорили о Равенсбрюке. Не говорили о лагерях. Мы не могли рассказать о тебе, это пугало людей. Ты бы их пугал, ты бы тоже боялся, ты бы не понял.
– Но я не понимаю! Я и сейчас ничего не понимаю!
– Ты уже совершеннолетний. Это твое удостоверение.
В тот же день Сюзанна раскрыла конверт и по одному вытаскивала серые листочки. Она смотрела на этот склад воспоминаний, где все лежало в беспорядке. Она сказала:
– Помоги мне, нужно все рассортировать по датам, я буду тебе рассказывать.
– Это все написала ты?
– Да.
И Саша-Джеймс разложил кусочки бумаги на столе и начал расшифровывать карандашные каракули, потирая свои голубые глаза и бормоча: «Я ничего не понимаю. Что такое черный транспорт? Что такое розовые карточки?» Вдвоем они сложили паззл на большой белой скатерти по числам: 15/16 июня 1944 года – транспорт Kommando в Нойбранденбург; с 15 по 30 июля – Вера получает двадцать пять ударов палкой; ноябрь – черный транспорт в лагерь Зводау; январь 1945 года – женщины из Аушвица уезжают в Уккермарк… Саша-Джеймс рассматривал листочки, такие чуждые его собственной истории. А Мила, читая эти даты, события, записанные на скорую руку и теперь вновь возникшие, пыталась вспомнить, кто и что говорил в блоках, в свинарнике, на ферме недалеко от Фюрстенберга. Кому принадлежали эти слова? Эти образы? Сколько женских ртов, глаз на этих маленьких серых бумажках, которым удалось уйти от забвения?
– Скажи, как звали мою настоящую мать?
– Нина.
– Когда я по-настоящему родился?
– В конце ноября, точнее не скажу.
– Ты забыла или никогда этого не знала?
– Уже не знаю. Я не все записывала. Эти записи – не только мои воспоминания.
Сюзанна надеется, что время поможет разбудить память, что все эти воспоминания в конце концов создадут образ лагеря, доступный для Саши-Джеймса. Что однажды Саша-Джеймс придет в Ассоциацию жертв Равенсбрюка, услышит свидетельства, встретит двух французских детей, выживших в лагере, и Сабину из Kinderzimmer, которая взъерошит его волосы со словами: «А я видела тебя нагишом, мой мальчик, теперь ты выглядишь куда лучше!» Однажды он узнает свою историю, запечатленную в глазах этой толпы женщин, и он родится на свет второй раз.