Сорок лет спустя, вечером того дня, когда она была в лицее, Сюзанна Ланглуа сидит у себя дома в кресле и второй раз раскладывает серые листочки. Она снова спрашивает себя: что из всего этого принадлежит ей? Что принадлежит Мари-Поль? Терезе? Катрин? Вере? Клаудии? Жоржетте? Лизетте? Луизе? Адель? За все эти годы, после всех судебных процессов, где необходимо было говорить, она стала глазами, устами, памятью каждой из них, точно так же, как воспоминания каждой стали воспоминаниями всех. Бесспорно, где-то есть бывшие заключенные, которые рассказывают школьникам об озере в Фюрстенберге, которое они никогда не видели. Да, озеро действительно было по ту сторону лагерной стены. И правда, что многие из женщин никогда его не видели. В каждом лагере существовало множество подлагерей. И тогда она вспоминает о той девушке с красным кольцом в брови: «Существовала тысяча лагерей, но когда вы узнали, что этот лагерь назывался Равенсбрюк?» Видел ли кто-нибудь написанное где-нибудь слово «Равенсбрюк» или кто-то его произнес? Кто именно говорит, когда говорит Сюзанна, когда Сюзанна произносит «я», когда она с уверенностью утверждает: «Я шла в Равенсбрюк»?
Сквозняк переворачивает листочки. И Мила понимает, сколько здесь всего не написано. Колыбельная Брижит. Котелок Лизетты. Теплая рука Терезы в ее руке. Белые лебеди, скользящие по озеру. Окоченелые трупы в Waschraum. Заснувший Саша-Джеймс рядом с ней в кровати, на ферме. Возможно, однажды появятся такие люди, как эта девушка с красным кольцом, чтобы разобраться, проанализировать историю, вернуться к истокам, к моменту зарождения событий, в неведение, в начало всего, когда нельзя было сказать: «Я шла в лагерь Равенсбрюк», потому что они еще не знали этого слова, как и не видели еще озеро и не знали о его существовании. Возможно, эта девушка с красным кольцом и найдет способ, как можно встать на то место, где находилась Мила в апреле 1944 года и где она еще ничего не знала. Где было только неведение. Нужно писать романы, чтобы возвращаться назад, в начало всего.
Когда Сюзанна Ланглуа вернется в тот класс, она скажет: «Нужны историки, которые будут разбираться в событиях; обрывки свидетельств, которые поведают о страшном опыте; романисты, которые додумают то, что исчезло навсегда».
Она также скажет, стоя напротив карты, висящей на стене в глубине класса: «Во мне есть вещи, которые остались нетронутыми». Она посмотрит на девушку с красным кольцом, которая так похожа на девушку, которая восемнадцатого апреля 1944 года очутилась на платформе вокзала немецкого города Фюрстенберг. Она скажет ей, что, к примеру, не забыла, что пес ее не укусил и она осталась жива, жизнь иногда держится на такой малости. Жизнь – это вера. Она также скажет, что не забыла первую сирень весной 1945 года, что она помнит двадцать четвертое апреля, размытую дорогу на выезде с фермы и ярко-голубое небо, военнопленных, от которых падали косые тени, и себя, одну из четверых матерей, и как она одной рукой держала ребенка, завернутого в одеяло, а второй сорвала гроздь сирени, фиолетовой и пахучей, и поклялась помнить об этом, об этом сиреневом цвете, режущем взгляд на грязной дороге, и яркой траве, недавно пробившейся из-под снега. Она скажет: «Моя сирень осталась не в общей истории, а в моей личной. Сирень отмечает тот день, когда впервые после ареста я шла свободно и когда у меня появилась цель – спасти своего сына. В тот день я поверила, что это возможно, что он сможет выжить. Этого точно не напишут в школьных учебниках, однако именно благодаря этому крошечному событию мы вернулись, и оно значит для меня больше, чем разгром Дрездена или взятие Берлина, чем точная дата, когда я узнала название «Равенсбрюк», и тот факт, что я не могу об этом вспомнить. В день, когда я увидела сирень, двадцать четвертого апреля 1945 года, я думала о своей подруге, о своей сестре из Равенсбрюка, о Терезе, которой обязана жизнью. И сейчас, разговаривая с вами, я думаю о Терезе. А впрочем, посмотрите на эту белую ветку сирени, да, как раз позади вас, молодой человек; посмотрите, как она тихо стучит в окно».
Благодарности
Сильви Броджиак, чей энтузиазм и любопытство лежат в основе этого романа.
Мари-Жозе Шомбар де Лов, борцу за каждую жизнь, чья история лежит в основе этой книги.