Больше всего ее поразила в первых признаниях маникюрши откровенность их. Она задалась вопросом, не так же ли, приблизительно, были бы с нею откровенны женщины ее круга? До этого времени она всегда выказывала мало любопытства, избегала расспросов. Но замечала, что достаточно небольшого усилия, — давления столь же слабого, как на спелую ягоду, — чтобы выжать из другой женщины ее секреты. А между тем, с середины октября секреты других женщин, их интимная жизнь, их самые сокровенные впечатления начали очень интересовать ее. Она еще не очень решалась допрашивать своих приятельниц. Но еженедельные беседы ее с Ренэ Бертэн были для нее уроками нескромности. Они мало-помалу приобрели весьма свободный тон.
Признания шли всегда только с одной стороны. Но доставляли удовольствие обеим женщинам в разной мере. Маникюрша в них удовлетворяла потребность выставлять себя напоказ, настолько естественную у заурядной женщины, что понадобилось изобрести для нее стыдливость, как первостепенной важности добродетель. Графиня в них черпала много сведений, которыми личный опыт снабжал ее слишком скупо, черпала жадно, под влиянием медленных, но верных успехов ее интриги с Саммеко.
Так и в этот день, между тем как Ренэ отделывала левую руку графини, а слуги заняты были на кухне, обе женщины не чувствовали ни удивления, ни смущения, ведя следующий диалог перед зеркальным шкафом с извивающимися стеблями.
— Но вы говорите, например, что, гуляя по улице с мужем, чувствуете себя совсем несчастной, если он на миг перестает смотреть на вас или сжимать вам руку, опираться на вас, так или иначе прижиматься к вам. Не преувеличиваете ли вы немного?
— Нисколько, графиня, уверяю вас.
— В таком случае, не просто ли это привычка, оставшаяся у вас обоих от времени влюбленности?
— Если угодно. Но тут не только привычка. Я потому несчастна, что перестаю получать удовольствие. Это очень просто.
— Как — удовольствие?
— Да. Я хочу его. Понимаете?
— Как же так? Все время?
— Не во время работы, как теперь, вдали от него, конечно… Да и то… И не в то время, когда мы дома заняты каждый своим делом или когда мы ссоримся. Я вам говорила главным образом про воскресные дни, прогулки.
— Вы хотите его… пусть так. Но держит ли он вас под руку или не держит, какая разница?
— Разница есть. Когда он держит меня под руку, я возбуждена.
Мари де Шансене на миг задумалась. Затем:
— И чуть только он выпускает вашу руку, возбуждение исчезает? Это забавно.
— Почему же? Рассудите сами, графиня. Это вроде того, как если бы при других обстоятельствах он вдруг меня оставил ни при чем. Это, конечно, не совсем то же самое. Даже и сравнивать нельзя. Но связь все-таки есть.
Графиня опять помолчала, потом спросила:
— Я думала о том, что вы мне рассказывали на прошлой неделе. Каждый день? В самом деле?
— О, почти! А иногда еще и утром.
— Сколько времени вы уже живете с ним?
— В общем, два с половиной года. Нет, два года и два месяца. Я не считаю времени, когда мы встречались, но еще не жили вместе.
— Да… и в конце концов это… повторение, эта… регулярность… словом, это вам не приедается?
— Это становится потребностью, как и все другое. Должна сказать, что никогда еще не чувствовала себя так хорошо, как теперь.
— И вы еще… обращаете на это внимание? Не становится ли это как раз чересчур машинальным?
— Я не нахожу. А затем, при желании, можно это так разнообразить.
— Но тогда меня удивляет, что и в промежутках вы любите возбуждение, как говорите.
— Оттого, что у вас, графиня, темперамент спокойнее или оттого, что… О, я ведь это говорю без критики. Так же хорошо можно жить со спокойным темпераментом. Да и я сама жила хорошо, когда еще никого не знала. Но как раз потому, что промежутки невелики, у меня никогда нет времени совсем успокоиться. И достаточно пустяка, стоит ему сжать мне руку, талию, — и я готова.
— Вы просто в него влюблены безумно.
— Конечно, если бы он мне не нравился… Но безумной влюбленности нет. В этом я разбираюсь. Мой первый друг, тот, о ком я говорила вам, вскружил мне голову гораздо сильнее. Вот тогда я и вправду немного рехнулась. Но не в том смысле, о котором речь. Я помню, что в то время это для меня даже мало значило. Меня заливала нежность. А у этого я вижу недостатки. Мы иногда ссоримся, оттого что расходимся в характерах. Но и в минуты, когда я на него особенно зла, впечатление от него не покидает меня, с этим я ничего не могут поделать. Как я ни стараюсь найти в себе гнев, нахожу я скорее это самое. И он — тоже… Недаром он сказал мне как-то: «О, я могу наорать, стоит тебе выпятить немножко грудь… — хотя бы я совсем была одета, как теперь… — и я сразу твой».