Выбрать главу

3

Весенние наши игры были связаны, как и у всех детей, с теплом и дружественным блеском солнца. Оно начинало исподволь прогревать крыши домов и сараев, и вот где-нибудь на обнажившейся кровле сарайчика, по краям которой лежит еще и похрустывает под ногами зачерствелый снег, насквозь пробитый ударами солнечных стрел, в затишке под стеной барака устроилась вся наша компания, заняв пятачок пространства шага на три в длину. Кругом блеск и звон прозрачных сосулек, они тяжелыми наростами свисают с барачного карниза, и мы обламываем их и сосем, словно леденцы. Где-то рядом бормочет талая вода подснежных ручьев, воздух весны напитан бодрым холодом и вкусной сыростью. Солнечный свет, касаясь ободранной кровли дровяного сарайчика, вызывает таинственную реакцию с выделением тепла, и оно видимыми струями, волокнами марева поднимается вверх. Мы влезали в это видимое и осязаемое тепло, поснимав шапки и валенки, расстегнув все пуговицы на пальто, разваливались друг подле друга и грели на солнышке животы. А вокруг по земле бугрились плотные, потемневшие сугробы, наполовину уже осевшие. Рваный резиновый сапог, обломок кирпича, мерзлые останки погибшей вороны или кошки вдруг обнаруживались под спудом снега. Однажды мы увидели нашего Цыгана.

Расскажу о его гибели. Он был уверен в своем бессмертии, он бросался на любого врага, не ведая сомнений, слепо подчиняясь этой своей уверенности, присущей всякому сильному и совершенному существу. Как-то ярким зимним днем к дому, где жил Валерка Додон, подъехала собачья упряжка. Хозяин поставил нарты на прикол и ушел куда-то, собаки разлеглись на притоптанном снегу. И тут на них налетел маленький черный Цыган, ворвался в самую середину своры и принялся отделывать первого попавшегося. Поднялся жуткий гвалт, псы повскакали и вмиг, преодолев свою растерянность, сомкнулись вокруг кота, перепутав ременную упряжь. Валерка прыгнул с крыльца в лохматую и рычавшую эту свору, вырвал из чьей-то клыкастой мокрой пасти Цыгана и, отбиваясь ногами, выбрался на безопасное место. Но мужество Валерки и его раны несколько кровоточащих полос на ноге - оказались напрасными: Цыган был разорван в клочья и умер на руках у хозяина. Мы похоронили его в сугробе; погоревали немного, а потом забыли о нем. Но, пожалуй, с неожиданной гибелью Цыгана и начались наши беды. Еще не зная об этом, сладко истомленные волнами тепла, расстегнув одежонки, грелись мы на крыше сарая.

В самый разгар дружных работ солнца и теплого южного ветра, когда вся великая сила камчатского снега исподволь перетапливается в холодную, звонкую воду, повсюду появляются ручьи и речки - ручьи и речки среди ровных снежных полей, с ворчливым буйством мутно-серых стремнин и тусклым блеском тяжелых, выгнутых водопадов. Нам было удивительно, что ручьи появляются там, где их никогда раньше не было; что снежные берега выглядят такими же несокрушимо прочными, как и обычные, земляные берега настоящих рек. И мы решили исследовать одну из таких речек, узнать, откуда она выбегает.

В экспедицию отправились втроем - Валерка, я и Валька Сочин. С собою взяли много спичек, набили коробками полные карманы. Мы были в резиновых сапогах, одеты по погоде довольно-таки легко. Взобрались по сыпучему и хрусткому, как крупномолотая соль, истонченному снегу склона вверх, на ровное плато плоской бескрайней сопки. Высокие горы, обычно замыкавшие дали, скрылись за пеленой реденькой сиреневой мглы. Серебряный сверкающий наст покрывал ровный простор перед нами, загадочно и страшновато было углубляться в него. Мы пошли вдоль широкой новоявленной речки.

Но прошли еще совсем недалеко, как я провалился в глубокий снег берега, под блестящей корочкой которого оказалась полужидкая серая кашица. Был устроен спешный привал, и Валерка попытался разжечь костер. Вокруг из снега торчали красные, набухшие соком прутики, верхушки каких-то кустов. Мы наломали кучу этих прутиков. Валерка начал палить спички, целиком коробками, спички буйно вспыхивали и сгорали, однако костер не получался - сырые прутики никак не занимались. Вскоре все спички были истрачены, вокруг черного кострища валялись одни полуобгоревшие коробки. Мы растерянно топтались на месте; мимо проносилась, тихо взбулькивая, безжизненная серая вода.

Но надо было спасать меня - я набрал полные сапоги, со штанов текло, зубы мои начали уже дробно постукивать. Валерка приказал Вальке Сочину снять штаны и дать мне, а ему постоять пока в кальсонах, благо они теплые. Мои же штаны надо было выжать и хотя бы немного просушить, размахивая ими в воздухе. План был и на мой взгляд хорош, но Валька Сочин отказался.

Это был большой полный мальчик, заика, с белым нежным лицом и ямочками на щеках. Он вечно что-нибудь жевал, какое-нибудь пахучее домашнее печенье, что-то, вероятно, очень вкусное, но стоило у него попросить чуток попробовать, как он торопливо засовывал в рот все и показывал пустые руки: нету, мол, как видишь. Валерке он не нравился, мне тоже, был он неуклюжий и бестолковый, его часто не принимали в игры. Тогда он простаивал один в сторонке, сложив за спиной руки, и увлеченно наблюдал за нами. В поход мы взяли его только потому, что больше желающих не оказалось, к тому же он принес из дому спички, полную коробку из-под обуви. Валерка повалил его, потыкал носом в снег, а затем велел убираться прочь. Тот молча поднялся, выплюнул снег, отряхнул одежду, плаксиво морщась, и покорно поплелся в сторону поселка, напрямик по серому насту, оставляя позади себя белую цепочку следов.