Тогда Дэвид наклонился и пощекотал у матери под подбородком — вялая кожа чуть шевельнулась от прикосновения детских пальчиков, рот раскрылся немного шире, и из его уголка вытекла тонкая струйка слюны, чуть испачкавшая ладонь мальчика. Это почему-то рассердило, даже потрясло его — он резко выпрямился и поспешно вытер руку о штанину. И все же у него еще оставались кое-какие сомнения как относительно условий затеянной им игры, так и самой возможности ее продолжения. На самом ли деле мамочка была настроена столь благожелательно, что он мог делать с ней все, что ему заблагорассудится, или все же оставался какой-то предел для полета его фантазии?
Резко повернувшись на месте, Дэвид устремился в гостиную, где в большом ящике со всевозможными игрушками у него была давно припасена коробка с цветными мелками. Вернувшись с ними на кухню, он решил приступить к основной части своей игры. Первым делом у мамочки появилась пара черных, неровных очков и длинных, загибающихся книзу усов. Следующим на ее лице появился прелестный красный нос — очень похожий на тот, который был у папочки. Мать по-прежнему даже не шелохнулась, всем своим видом словно поощряя сына на продолжение игры. И все же Дэвиду оставалось непонятно, каким образом она продолжает сохранять спокойствие и ни разу даже не улыбнулась — ведь мелки наверняка щекотали ее.
Затем Дэвид снял со швейной машинки картонную коробку и вынул из нее длинную булавку. Осторожным движением руки он легонько ткнул мать в щеку, а когда та никак не отреагировала на это — ни словом, ни жестом не выразив хотя бы малейшего протеста, — несколько раз уже с силой вонзил булавку чуть ли не по самую головку. Подобные действия мальчика продолжались довольно долго, так что он уже начинал чувствовать первые позывы голода. Попытавшись заговорить с матерью на эту тему, он, однако, не услышал с ее стороны никакого ответа. Снова почувствовав раздражение, он захныкал, начал вскрикивать и топать ногами, но женщина все так же лежала на полу кухни с этим смешным и нелепым выражением на лице.
Тогда Дэвид выдвинул располагавшийся под кухонной мойкой ящик и вынул из него запретный нож для резки мяса и овощей. Делая это, он спиной ощущал на себе неподвижный и чуть укоризненный взгляд матери; у него даже возникло ощущение, будто мать призывает его отказаться от задуманной затеи. Однако он все же вынул нож и, вернувшись к телу, несколько раз полоснул острым лезвием по руке матери.
Ткань чуть разошлась в стороны, обнажив красноватые и чуть поблескивающие мышцы, сухожилия и кости. Толком не понимая, плакать ему надо или смеяться при виде этого зрелища, Дэвид резко отбросил нож. Мамочка вела себя нечестно, так не играют! Теперь он уже испытывал некоторое смущение и даже страх. Впрочем, как только он посмотрел на остекленевшие и начавшие покрываться мутноватой пленкой глаза, в душе мальчик вновь почувствовал раздражение и досаду. Из глаз потекли слезы. Снова схватив нож, он вцепился в него обоими руками и что было сил вонзил лезвие в этот противный, неморгающий глаз — вот тебе, вот! Когда он разжал ладони, рукоятка застрявшего в глазнице ножа слегка покачивалась, отчего представшая взору ребенку картина показалась ему нелепой и совсем не смешной.
Дотронувшись до тела матери, Дэвид почувствовал, что кожа у нее непривычно холодная и к тому же начинает постепенно менять свою окраску с нежно-коричневатой на серую. Это заставило его ненадолго задуматься. В отдаленных, глубоко сокрытых уголках сознания вдруг послышался слабый, почти неразличимый лепет, однако ему так и не удалось понять, кто говорит и что именно. Внезапно слезы в его глазах высохли — он в очередной раз откинул со лба непокорную прядь волос, выпрямился и прошел в гостиную.
Наконец-то он все понял.
Это оказалось для него самым настоящим открытием!
Вернувшись домой, мистер Тэйт увидел, что сын с нетерпением поджидает его. При виде отца мальчик встал со стула, широко улыбнулся и с чисто детской категоричностью и полной убежденностью в собственной правоте проговорил.
— Мамочка умерла!
Амброз Бирс
Гипнотизер
Мои друзья, которым волею случая удается прослышать о том, что временами я забавляю себя гипнотическими опытами, чтением чужих мыслей и прочими аналогичными вещами, часто обращаются с вопросами насчет того, имею ли я сам сколько-нибудь четкое представление о тех природных закономерностях, которые лежат в основе подобных занятий. На все расспросы я даю неизменный ответ, суть которого сводится к тому, что я не только ничего не знаю о сути происходящего, но даже и знать не хочу. Я не исследователь, прильнувший глазом к замочной скважине закромов матушки-природы и пытающийся посредством подобного вульгарного любопытства похитить секреты ее ремесла. Интересы науки представляют для меня такое же значение, какое я сам представляю для этой самой науки.