Между тем в голове у Мэрвина возникла идея. Он терпеливо ждал у себя в комнате. Решив, что время настало, мальчик тихонько подошел к двери родительской спальни и осторожно постучал. Не услышав ответа, он так же тихонько приоткрыл ее и заглянул внутрь. Мать и отец спали. Снова прикрыв дверь, Мэрвин поспешил вниз, выскочил из дома и бросился через сад к сараю.
Еще издали он расслышал пронзительный писк — летучие мыши явно поджидали его. Он растворил деревянные двери, и крылатые животные выскользнули наружу, закружили в ночном небе, беспрерывно попискивая и иногда подлетая к одинокой фигуре мальчика, словно желая нежно прикоснуться к нему, прошептать на ухо что-то сокровенное…
Мэрвин направился назад к дому, и летучие мыши последовали за ним, все так же порхая над головой, иногда улетая куда-то вдаль, но всякий раз возвращаясь. Подойдя к двери дома, Мэрвин на секунду остановился, поднял предостерегающе руку.
— А сейчас потише, — приказал он полушепотом. Попискивание мгновенно смолкло.
Странная процессия пересекла порог дома: маленький худой мальчик с бледным лицом, одетый в помятую пижаму, и безмолвный рой летучих мышей. Мэрвин медленно шел по коридору, пока наконец не достиг дверей родительской спальни. Он остановился и оглянулся: все его друзья были с ним, ни одна мышка не отстала. Чуть вымученно он мстительно улыбнулся, толкнул створки дверей и посмотрел на безмолвную летающую массу, состоящую из крыльев, шкурок, зубов…
— Ну, мышки, давайте, — тихо проговорил он.
Мак Рейнольдс
Обман зрения
Молли принесла мою серебряную тарелку, блюдца и поставила их передо мной без лишней суеты и комментариев. Я был завсегдатаем этого ресторана, и мне всегда нравилось в Молли то, что она никогда не суетилась вокруг меня.
Я взял себе за привычку обедать после часа пик, но в тот день я пришел рано, и ресторан был заполнен. Если бы кто-то захотел сесть за мой столик, я не смог бы возразить.
Я не поднял головы, когда он спросил:
— Это место занято? — Голос у него был высокий, почти на грани срыва, несмотря на все попытки это предотвратить.
— Нет, — сказал я ему, — садитесь.
Он повесил свою трость, или зонт, — что-то в этом роде — на спинку стула и уронил под стул шляпу, взбираясь на сиденье. Затем взял меню, стоявшее между кетчупом и салфетками.
— Паршивый выбор, — наконец пробормотал он.
— Мясной пирог сегодня вовсе неплох, — сказал я.
Подошла Молли, и я сделал заказ:
— Пожалуйста, мясо, шведскую отбивную. Зеленый горошек, французское жаркое. О десерте я еще подумаю.
— Кофе?
— Молоко.
Не знаю, что натолкнуло меня на мысль о том, что человек, сидевший напротив, не был карликом. Ни карликом, ни горбуном, а скорее ребенком, который из кожи вон лезет, чтобы казаться взрослым. Опять же говорю, не знаю, какой я уловил намек, — возможно, я просто больше полагаюсь на интуицию, чем многие другие.
Как бы то ни было, но он сразу понял, что я его раскусил.
Меня это почему-то испугало. Ситуация была просто дикой: ребенок, которому еще и десяти не исполнилось, с каким-то умыслом разыгрывает из себя взрослого, хоть и недоростка.
— Итак, — сказал он, положив вилку и переходя с визга почти на шипение, — итак…
Как же мне описать этот пронизывающий голос? Голос ребенка… нет, не ребенка. Мы таких детей не знаем.
Я потянулся за сахарницей, которая стояла, как всегда, на краю стола рядом с солью, перцем и горчицей. Я отмерил ровно чайную ложку, не поднимая на него глаз. Как я уже сказал, что-то меня пугало.
Все так же приглушенно он сказал:
— Наконец-то хоть один человек смог разгадать мой маскарад.
— Человек, — сказал он.
У него был голос ребенка, но злоба, прозвучавшая в его словах, меня поразила.
— Я вижу, вы удивлены, мой любопытный друг. Я вас озадачил, не так ли?
В его голосе появилась дразнящая, презрительная нотка.
Я откашлялся и постарался скрыть свое смущение, отхлебнув молока.
— Я не понимаю, о чем вы говорите… сэр.
Он хмыкнул и передразнил:
— Я не понимаю, о чем вы говорите… сэр.
И снова его голос пронзил меня, хоть и был уже почти шепотом.
— Почему вы не сразу сказали "сэр", а? Почему?
Он не стал дожидаться ответа:
— Я скажу вам, почему. Потому что каким-то образом вы догадались, что я намного младше, чем хотел бы считаться.
Он кипел от ярости и, несмотря на его рост и публичный характер сцены, я его боялся. Почему — я не знал. Я просто почувствовал, что непонятным образом он может уничтожить меня одним усилием воли.