В памяти были свежи слова старого большевика, вручавшего нам комсомольские билеты: «Растите, ребята, и радуйтесь жизни, но когда нужно — в кусты не прячьтесь!» «Сейчас самый раз не прятаться», — думал я.
Убеждать Колю не пришлось.
Накануне собрания мы с Колей сообщили Борису Касаткину, Льву и еще двум членам бюро о выступлении, которое готовили против Филина. Все нас поддержали.
Собрание проходило в актовом зале. Пришли почти все, настроение было возбужденное — никто ничего толком не знал, но уже пополз кем-то пущенный слушок: «Что-то будет важное». Сбоку от президиума сидели Легздайн, Роза, Франц Пупин. Против обыкновения, Кузьмич примостился на отшибе: он все никак не мог прийти в себя от налета на склад и очень сожалел, что в ту ночь отсутствовал. «Уж я бы ворюг не выпустил», — повторял завхоз.
Сперва обсуждали хозяйственные вопросы, потом встал я и попросил слова. Начал издалека:
— До каких пор мы будем терпеть разных атаманов? — Я сделал паузу. — Они — позор для нашей школы-колонии. Позор. Как, например, мы можем терпеть Филина? Кто не знает об его издевательствах над слабыми: силой заставляет чистить ему ботинки, убирать постель, делать массаж? Плюнет на пол, а ребята подтирают. Хлебные пайки и даже мясо и рыбу из супа или второго отбирает у малолетних. Последняя сволочь и гнида он, а не колонист!
Председательствующая на собрании Роза прервала мое красноречие:
— Прекрати ругаться, Саша. Нельзя оскорблять своего товарища. Говори о фактах.
Замечание было справедливое. Но я уже завелся.
— Волк этому типу товарищ, и потому любое слово придется к нему впору.
Из задних рядов, где сидел Филин, окруженный подхалимами, чей-то голос выкрикнул:
— Снова актив склоку заводит!
Затем вскочил Сенька Мочун, замахал руками:
— Где твои свидетели, Косой? Кто жалуется? Умеешь лишь языком молотить!
Меня это немного сбило, я загорячился:
— Подумайте, хлопцы, с какой стати нам дальше терпеть этого лодыря? Власть свою он утвердил кулаками. Давайте теперь на его две пары кулаков выставлять каждый раз сотню кулаков и так будем действовать, пока не вышибем из него атаманство!
В нескольких местах послышались аплодисменты. Далеко не все решались открыто выступить против первого детдомовского силача.
— Маринов, ты опять за свое доморощенное, — вступила на этот раз и Мария Васильевна. — Забыть надо о кулаках. Предлагать такое несусветное постыдился бы.
— Мария Васильевна, а я еще главного-то не сказал, — продолжал я. — Воровать-то наши одеяла помогал Филин.
Выстрели я из ружья, не вызвал бы большего изумления. Наступила такая тишина, что было слышно, как резко покачнулась скамья под вскочившим Филином:
— Брешешь, Косой! Иде доказательства?
Бледное вытянувшееся лицо, бегающие глаза выдавали его.
— Найде-ем. Не беспокойся.
От волнения у меня у самого пересохло в горле, и я не сразу смог говорить дальше. Все понимали: публично выступить с таким тяжким обвинением против Филина — дело небезопасное. В глаза мне бросились тревожное и строгое лицо Легздайн, фигура чуть подавшегося вперед Пупина, напряженные физиономии ребят, казалось, затаивших дыхание. Я поправил очки и негромко спросил:
— Где твоя финка, Филин?
Стояла такая оглушающая тишина, что вопрос мой был услышан всеми. Степка поднялся во весь рост, напряженно прищурил глаза:
— Какая?
— Что тебе Васян подарил.
Лицо у Филина еще больше вытянулось и теперь напоминало по цвету серую замазку.
— Что наговариваешь, Косой? Активист, так и звонишь? Никакой финки у меня нету.
— Верно, сейчас нету. А это что?
Я вынул из кармана его нож. Со скамей повскакали ребята, вытянули шеи. Я высоко поднял финку.
— Узнаете, ребята? Чья?
Раздалось сразу больше десяти голосов:
— Филина! Степкина! Филина!
Я выждал и, когда стало тише, продолжал:
— Так вот, этот нож Коля Сорокин нашел у флигеля после той ночи, когда склад грабили. Это может и Горбылек подтвердить. А сами вы помните, когда нас разбудили ловить воров, Степкина постель была пустая и не смятая,
Я видел, как Мишанька Гусек, вжав узкую голову в плечи, согнулся, словно хотел сделаться меньше, незаметнее, у Филина дергался рот; облизывая губы, он глухо говорил: