– Нужно известить родителей, – мрачно заявляет синьор Феррари.
Директор растерянно озирается по сторонам.
– Нет, – говорит он, понизив голос, – не будем пока предавать это огласке… под мою ответственность… Город у нас небольшой, куда ей здесь деваться? Пешком девочка далеко не уйдёт. Вот увидите, мы скоро её отыщем. Давайте подождём до вечера, а уж если не найдётся…
По дороге домой мы только и говорим о сбежавшей девочке и о том, что синьор Феррари велел нам не беспокоиться: взрослые сами разберутся.
– Ага, взрослые всегда сами разбираются, – жалуется Люцио, – а чего хотим мы, никакого значения не имеет. Ты ведь тоже не собирался сюда приезжать, тебя взрослые заставили.
По правде сказать, я не знаю, заставляла меня мама или нет, но не возражаю: иду себе молча и думаю о Россане, о выражении её лица, когда она пришла к нам домой, о застывшем понуром взгляде… Ри во собирается поить скотину, и я увязываюсь следом. Стельная корова грустит: во всяком случае, мне кажется, что вид у неё больной. Тоже вон понурая, а не убегает. Стоит где стояла.
– Дерна, – спрашиваю я перед тем, как пойти спать, – а холодно сейчас на улице?
Она сразу всё понимает: берёт меня за руки, крепко стискивает.
– Должно быть, её уже нашли. Альфео упрямый, он так просто не сдастся. Он ведь партизаном был, в горах скрывался, неужели упустит девчонку с косичками? – и, оставив, как обычно, стакан воды на тумбочке, выключает свет, а я закрываю глаза.
Но какой тут сон? И думать нечего! Передо мной проносятся смутные воспоминания: взгляд Россаны, понурый, как у грустной коровы; тряпичная собака; мэр-партизан; слова синьора Феррари; свисающие с потолка салями; путешествие в поезде вместе с другими детьми; автобус, где я уснул босиком… И в конце концов мне становится ясно, что Люцио прав: ничего-то взрослые в детях не понимают. Я подхожу к окну: а вдруг они ещё не спят? Трижды включаю-выключаю свет – ничего. Пробую ещё три раза, потом ещё и возвращаюсь в постель: наверное, всё-таки уснули. Но тут сквозь темноту приходит условный сигнал: раз, другой, третий! Я одеваюсь, натягиваю ботинки, тёплое пальто, шапку, достаю из буфета кусок пармезана побольше и, беззвучно выскользнув из дома, жду возле хлева. Там тихо, только изредка мычит стельная корова. Тянущий от земли холод пробирается мне в ботинки, и я уже готов вернуться в дом, чтобы хоть чуточку согреться, но в этот момент вижу приближающийся луч света. И Люцио с фонарём.
– Риво я будить не стал, – ворчит он, – не то он всё маме разболтает.
– Похоже, я понял, куда пошла Россана. Знаешь, где автостанция?
– Ага, идём, – отвечает Люцио. И мы идём – рядом, бок о бок, почти не переговариваясь. Улицы пустынны, но ему знакомы, так что он не боится. А вот меня чуть потрясывает. Я вынимаю из кармана руку, ощупью нахожу его ладонь, и Люцио слегка сжимает мои пальцы – трижды, как в нашем тайном сигнале.
До автостанции мы добираемся только через полчаса, если не больше. Последний автобус на Болонью вот-вот отойдёт: мотор уже тарахтит, а фары освещают кассу. Мы с Люцио бежим к нему, заглядываем внутрь: трое мужчин и женщина. Россаны нет. Я понимаю, что оказался неправ. Зря мы сюда пришли. Уже совсем поздно, и небо просто чернющее…
– Ну что, домой? – спрашивает Люцио. Но к ночи ещё подморозило, и мы заходим в зал ожидания погреться. Садимся на лавку – и наконец видим её: забилась в угол, в пол уставилась, а вид, как обычно, ужасно серьёзный. Я делаю Люцио знак молчать и медленно подхожу ближе. Увидев меня, она вскакивает, будто хочет убежать. Но потом замирает: похоже, не знает, куда деваться. Я достаю из кармана пальто кусок пармезана, протягиваю ей – хватает, проглатывает в два укуса. Ещё бы, с самого утра во рту ни крошки.
– Знаю, поначалу всё не так, – говорю я. – Не представляешь, как я тебя понимаю…
– Да что ты вообще можешь понять! – вскрикивает она своим низким, уже почти взрослым голосом. – Я не такая, как ты! Не такая, как любой из вас!
Мне вдруг становится обидно: это почему ещё? Люцио по-прежнему сидит на лавке, ждёт. А Россана растрепавшиеся косички дёргает, заплести пытается.
– В нашем доме ни в чём недостатка не было. Знаешь, где я живу? Скажу – обхохочешься! На одной из самых роскошных улиц города. Это отец меня уехать заставил: сказал, другим пример будет. А на самом деле просто пыль в глаза пустить хочет! Уж сколько мама его отговаривала, он ни в какую. А я чем виновата? Раз самая младшая, значит, можно? Так нечестно! Нечестно!
И давай рыдать: косичка расплелась, красная ленточка на земле валяется… Подходит, заметив нас, начальник автостанции: