– Теперь ты счастлив, – улыбается мальчик. И это вовсе не вопрос.
52
Я заскочил на кладбище положить цветок на твою могилу – так мы впервые за долгое время снова остались наедине. Сперва хотел помолиться, но почти сразу бросил, поняв, что это не самый удачный повод импровизировать. Потом пытался поговорить с тобой: почему-то решил, что должен сказать тебе что-то очень важное – а в голову так ничего и не пришло. Я столько лет на тебя злился, что в итоге запамятовал, из-за чего.
Небо застыло в ожидании смены погоды: ни ясно, ни пасмурно. Вдоль бесконечных рядов надгробий бродят редкие посетители, зашедшие приглядеть за своими покойниками: принести свежих цветов, масла для свечей. Я тоже кладу цветок на могилу, но свечи не зажигаю: ты никогда не любила спать при свете. Завтра, может, послезавтра цветок увянет. Впрочем, это не важно: думать о тебе я всё равно не перестану. Годы, что мы провели в разлуке, стали моим любовным письмом; каждая нота, которую я когда-либо сыграл, была сыграна для тебя. Мне больше нечего сказать, и ответов я больше не ищу. Отец, Агостино, твоя отстранённость, наше молчание – свои мысли я оставлю при себе, мне нравится их компания. Разгадок у меня нет, но это тоже не важно.
Я задерживаюсь ещё ненадолго, разглядываю цветок. Стою, переминаясь с ноги на ногу, пока не чувствую, что они наливаются свинцом, и только тогда прощаюсь. Того, что мы не сказали, мы уже никогда не скажем. Но мне достаточно знать, что где-то далеко, на том конце железнодорожных путей, ты все эти годы стоишь, обеими руками прижимая к груди моё пальто. Для меня ты там и останешься. Жди, не уходи.
53
Сегодня подморозило, словно посреди июня вдруг наступил ноябрь. С вечера прошёл дождь – настоящий ураган с грозой и молниями, казалось, не оставивший надежды на прояснение, – но утром выползло бледное солнце: иссохшая апельсиновая кожура на сером асфальте неба. Впрочем, температура уже упала до осенней, и на улицах поговаривают, что с этой погодой никогда не знаешь: может, придётся даже порыться в шкафу и достать упрятанные подальше зимние куртки.
На вокзале «Пьяцца Гарибальди» не протолкнуться. Когда мы с Томмазино ходили сюда поглазеть на уходящие поезда, он казался вдвое больше. Я и сейчас явственно помню голос, объявлявший прибытия и отправления, носильщиков, легко вскидывавших на плечи огромные чемоданы и бежавших с ними вдогонку пассажирам… Поднимаю глаза на световое табло и, обнаружив нужный номер, медленно направляюсь к платформе. В прошлый раз здесь было темно. Мы с тобой поссорились, и я бежал, бежал босиком, не разбирая дороги – лишь бы подальше от песен и огней праздника Пьедигротта. И с тех пор с болезненным чувством сторонился вокзалов. А вчера вдруг пошёл в агентство и взял вместо билета на самолёт билет на поезд. Мне отчаянно нужно проделать тот же путь, что и много лет назад.
Ожидающие посадки на перроне, насквозь продуваемом холодным ветром, кутаются в пальто. Мне в моём льняном пиджаке остаётся только дрожать.
Снова начинает накрапывать. Я приехал в город мокрым от пота, уезжаю мокрым от дождя. Впрочем, меня это нисколько не расстраивает: радости при виде солнышка и ясного синего неба, этой фальшивки из дешёвых шлягеров, я никогда не понимал. А вот ритмичный перестук падающих капель помогает не думать о прошлом.
Я смотрю на часы, потом, обернувшись напоследок, вглядываюсь в лица столпившихся под навесом людей и вздыхаю. Подходя к платформе, поезд резко свистит, останавливается. Я медленно поднимаюсь по ступенькам в вагон, заглядываю в билет и нахожу своё место, но не сажусь, а продолжаю ждать, не отрывая глаз от перрона. Напротив пристраивается блондинка в платье в мелкий красный цветочек. Я помогаю ей уложить чемодан на багажную полку. Она благодарит, улыбается, и тут я их вижу: бегут по перрону, волосы треплет ветер, ставший, кажется, ещё сильнее. Я несколько раз стучу по стеклу, чтобы привлечь их внимание, но они пролетают мимо и останавливаются чуть дальше моего вагона. Поезд снова свистит, однако двери ещё открыты. Я сбегаю по ступенькам, и Кармине, отпустив руку Маддалены, бросается ко мне.
– Автобус опоздал… такие пробки… – задыхаясь, бормочет он.
Я сажусь на корточки, прижимаю его к себе:
– Когда приеду в следующий раз, хочу увидеть тебя на перроне. Придёшь встречать, ладно?
– Конечно, дядя, – кивает Кармине. – Мы с папой вместе придём.
Поезд свистит в последний, третий раз. Поднявшись в вагон, я выглядываю в окно, протягиваю руку, но руки мальчика коснуться не могу. Я подарил ему свою скрипку – ту, что ты помогла мне снова обрести. Размер как раз подходящий, не знаю только, захочет ли он учиться. Он ведь может делать это здесь, никуда не убегая и не обменивая всё, что у него есть, на то, чего хочет. Двери закрываются, поезд отходит от перрона, и Маддалена с Кармине постепенно уменьшаются по мере того, как убегают вдаль рельсы.