— Зимой… но это я позавчерась обгорел, — он вздохнул и почесал стриженный затылок, — хозяин забыл, что я дымоход чищу и печь затопил…
Мне стало дурно. Перед глазами все плыло. И я не сразу сообразила, что это слезы. Я стояла держась за ручку двери в столовую и боялась выпустить ее из рук, чтобы не упасть.
— Сожалею, лесса Феклалия, — вздохнул доктор Джемсон, — без ожогов в этом деле редко обходиться. Но мы его подлечим. Но я бы настоятельно рекомендовал вам, молодой человек, бросить эту работу.
— Да вот еще! — фыркнул мальчишка. И рассмеялся…
— Ну, что же, — кивнул доктор, — давай-ка посмотрим, в каком состоянии твои раны, Поть. Лесса Феклалия, вы помните, что хотели записать историю болезни? — взглянул он на меня строго и очень жестко приказал, — садитесь и пишите!
И я послушалась. С трудом отлепилась от двери и вернулась за стол. Незаметно для всех вытерла слезы, открыла тетрадь и начала писать, еле успевая фиксировать все повреждения, которые перечислял доктор Джемсон. Мне пришлось прикусить губу до крови, чтобы не кричать от ужаса.
А доктор Джемсон осматривал мальчишку и рассказывал мне про детей-трубочистов. У них повсеместно наблюдались серьезные профзаболевания: ожоги всех степеней, потому что иногда хозяева разжигали камины в тот самый момент, когда дети чистили трубы; язвы на коже, потому что пот смешивался с сажей и разъедал порежденную кожу до мяса; переломы, потому что трубы были извилистыми и им приходилось практически ломать себя, чтобы вылезти. Потом эти переломы срастались абы как. Многие, кстати, застревали и умирали прямо в трубах, сжигаемые заживо при разведении огня в печи. Еще была сажевая бородавка, которую еще называли раком трубочистов. Она появлялась у детей через несколько лет после начала работы по чистке труб и гарантировала тяжелую, мучительную смерть к подростковому возрасту.
Мне было страшно. Я не люблю детей. Но относиться к ним настолько бесчеловечно мне бы даже в голову не пришло бы. Это какая-то совершенно дикая жестокость. Ни Поть, ни один другой ребенок, брошенный на произвол судьбы, не станет трубочистом. Уж я об этом позабочусь.
Не зря мое подсознание спланировало приют на сорок детей.
Глава 16
Следующие несколько часов прошли просто кошмарно. По моим детям можно было бы составлять медицинский справочник. И это при том, что многие болезни здесь совсем не считались болезнями. Я в каждую карточку твердой рукой внесла запись: «недобор веса, сколиоз», хотя доктор Джемсон словно не замечал страшную худобу детей и их согнутые спины. А я молчала. Лучше потом сама дам команду увеличить порции и заставлю детей делать зарядку, чем снова привлеку внимание к знаниям, которых у меня не должно быть.
Ожоги, лишаи, криво сросшиеся переломы, хрипы, увеличенная печень, больные почки… и это не полный перечень заболеваний, обнаруженных доктором Джемсоном. Даже трубочистов у нас оказалось трое. При том, что вся диагностика проводилась всего лишь с помощью прощупывания и визуального осмотра. Было у доктора и подобие старинного стетоскопа в виде ровной деревянной трубочки, которой он прослушивал легкие.
Радовало одно — при всей ужасающей запущенности дети не имели каких-либо серьезных заболеваний. Но это, как мне объяснил доктор Джемсон, скорее всего потому, что заболевшие дети просто не выживают на улице. Там даже банальная простуда может убить.
Когда мы осмотрели последнего маленького пациента, за окном уже стемнело. Надо было кормить детей, которые, судя по крикам и воплям, разнесли весь флигель по камушкам.
— Доктор Джемсон, — я вздохнула и пошевелила пальцами, онемевшими от непривычного количества писанины, — уже довольно поздно, мы задержали вас гораздо дольше, чем планировали. И я хотела бы пригласить вас на ужин в качестве извинений.
Честно говоря, мне не особенно хотелось приглашать его на ужин до разговора с геллой Изерой. Надо сначала выпотрошить из старой грымзы сведения о семейном положении доктора Джемсона, а уже потом строить с ним отношения. Не хотелось бы промахнуться в ту или другую сторону. Я просто хотела быть вежливой, и надеялась, что он откажется. Но он согласился:
— Я с удовольствием поужинаю с вами, лесса Феклалия. — В этот раз его улыбка была все такой же ослепительно прекрасной, но немного усталой. И грустной. Еще бы, после того, что мы оба сегодня видели, снова беззаботно радоваться жизни довольно сложно.
Доктор Джемсон свернул и сложил свой кожаный чехол со страшными инструментами, которыми он не прикоснулся. За исключением той странной штуки неизвестного назначения, которую каждый раз брал в руки для устрашения маленьких пациентов, и стетоскопа.