Я осторожно приоткрыла дверь и проскользнула в комнату. Огромный саквояж доктора Джемсона был раскрыт. На постели лежал свернутый чехол с медицинскими инструментами. Завязки на чехле были развязаны, а рядом валялась трубочка стетоскопа.
Сам доктор Джемсон, присев на корточки перед табуреткой, смешивал в небольшой бутылочке какое-то лекарство, подливая по капле настойки из целой батареи небольших пузырьков из темного стекла. Он легко улыбался и что-то вполголоса рассказывал Сольке, которая лежала с закрытыми глазами.
— Ну, вот и все, — услышала я, когда подошла ближе, — я приготовил для тебя волшебное лекарство. Если ты будешь пить его, то очень быстро поправишься. Правда, оно очень горькое. Но ты же смелая девочка и ничего не боишься, верно?
— Может добавить мед? — не удержалась я и влезла со своим рацпредложением. — И тогда лекарство станет сладким.
— Вот еще, — весело фыркнул доктор Джемсон, недовольно сверкнув глазами в мою сторону, — портить мед горькой микстурой вовсе не к чему, да, Солька? Мед мы и потом слопать можем, верно? — он приподнял девочку и ловко сунул в приоткрывшийся ротик ложку лекарства. Солька скривилась, но проглотила все без остатка и слегка кивнула. И прошептала:
— Верно… Мед вкусный… я его никогда не пробовала…
— Значит попробуешь. — улыбнулся он, встал на ноги и, взяв меня за плечи, снова выпроводил за дверь. — А вы, лесса Феклалия, раз обещали, немедленно езжайте в город за медом!
И сказал, что я своим трагическим видом пугаю ребенка и не способствую выздоровлению. И, вообще, у меня еще одиннадцать детей, которые второй день разносят приют по камушку от безделья, и сбежавший в неизвестность мальчишка. И со всем этим тоже нужно что-то делать. А за девочкой он присмотрит сам.
Это было правдой. Измученные воспитатели пытались чем-то увлечь детей, но они разбегались в стороны, как тараканы. Пока ловишь одного, удирают еще пять. Надо было срочно что-то придумать, но у меня в голове не было ни единой мысли, кроме тревоги за Сольку. И Миклуху. Я вдруг поняла, что раз мальчишка не вернулся в приют, значит с ним могло что-то случится. А вдруг он тоже заболел и теперь лежит где-то в канаве с температурой.
Пометавшись по приюту я приняла решение. Доктор Джемсон прав. За Солькой он присмотрит лучше меня. Остальные дети, хотя ломают мебель, дерутся и сводят с ума воспитателей, тоже находятся в относительной безопасности. А вот Миклуху надо найти. Он остался совсем один в городе, и никому нет дела до его жизни и здоровья. Кроме меня. Потому что я хочу остаться жить в этом мире больше, чем когда-либо. Ведь у меня есть Солька. Проклятый материнский инстинкт и память тела!
За медом я отправила Иську. Когда я еще из города вернусь, а мед Сольке нужен сейчас. Я же обещала.
До города мы ехали медленно, я старательно разглядывала придорожные кусты: вдруг мальчишка свалился по дороге. За неделю проведенную в заботах о приюте окончательно пожелтели все деревья, а кое-какие еще и потеряли большую часть листьев. И теперь они расстилались на земле желто-оранжево-бурым ковром. И я надеялась, что издалека смогу разглядеть белую приютскую рубаху, в которой удрал Миклуха. Но ни в канавах, на в полупрозрачном осеннем лесу не было видно ни единого белого пятнышка.
В городе я прямиком поехала в полицию. А куда еще? У меня не было ни единой догадки, где могла бы проходить «стрелка», о которой говорила Солька. Дежурный полицейский встретил меня как родную:
— Лесса? — улыбнулся он, когда я вошла в темной помещение, — вы нашли вчера вашего ребенка?
— Нашла, — кивнула я, — но у меня сбежал еще один. И я хотела бы узнать, не попадал ли он в цепкие лапы закона? Мальчишка, лет десять на вид. Невысокий, худой, светловолосый, очень коротко стриженный, с серыми глазами. И он сбежал в белой приютской рубахе. Мы еще не успели справить им другую одежду. Звать Миклухой…
Полицейский задумался, почесал затылок, покопался в своих записях и ответил:
— Вчерась привезли одного. Похож на вашего, только одет в лохмотья… а так голова бритая, щуплый… вот глаза не помню, — мужчина почесал затылок, — помню левый заплыл совсем. Пацан в трактире пирог украсть хотел, так его побили маленько, а потом к нам сволокли. Имени он своего не назвал.