Изумлённая Селена оторопела: оборотень вытянулся на полу сторожки, часто дыша; линии тела начали возвращение к нормальному состоянию. Когда Аату полностью обернулся и пришёл в себя: полубезумные глаза прояснели, — он устало, помогая себе руками, сел на полу и, чуть развернувшись, прислонился к тюкам сена. Пока безразлично он осмотрел на себе окровавленные лохмотья одежды и поднял покрасневшие от напряжения глаза на тех, кто окружал его.
— Мне приснилось… — он проговаривал слова с отдышкой. — Мне приснилось, что я снова в стае и не успел деформировать конечности. Я… не хотел. Испугался. Я и так всегда очень медленно перекидываюсь, а сейчас…
Протиснувшись между всеми, к нему подошёл Хельми и присел перед ним. Узкая ладонь со сжатыми пальцами поднялась перед раненой грудью оборотня, а сонные глаза мальчишки-дракона уставились в снова, уже живее, когда он понял, кто перед ним, испуганные глаза Аату. Посидев перед парнем, Хельми поднялся и спокойно сказал:
— Сейчас придёт Мирт и перевяжет его. Кровь я остановил.
— Отойдите все к двери, — велел Коннор и взглянул над головой Аату. Выждав, пока все подчинятся его приказу, мальчишка-некромант недовольно спросил в пространство: — Почему? Почему вы не сказали сразу, что у него трудности с формой?.. Это я помню. Вы сразу сказали, что ещё немного — и его вычислят. Но вы забыли сказать, что именно с ним.
Селена взяла Джарри за руку, внимательно слушая разговор, звучащий односторонне. Понятно, что Коннор разговаривает с призраками, но что они забыли ему сообщить? То, что связано с плохим воздействием на парня заклинания возвращения?
— Когда это было? — сухо спросил мальчишка-некромант, и Аату вздрогнул, заворожённый молчанием и строгим взглядом Коннора над ним. Мальчишка опустил глаза на оборотня, отступил на шаг и спросил: — Аату, однажды ты проснулся в заброшенном храме. Как давно это было?
— Откуда ты знаешь? — хрипло поразился оборотень. Но все молчали, с любопытством глядя на него, и он, покосившись на Хельми, подтвердил: — Да, было такое. Ещё до войны с машинами. Только какой это храм… два-три столба осталось да подвальное помещение, где я решил выспаться, потому что на улице был дождь. Я шёл тогда из пограничья в город, работу искал. Утром проснулся — кошмары замучили. И всё. Пришёл в город. И забыл о том.
— Там, в подвале, на полу были какие-нибудь узоры?
— … Были, — после недолгого размышления отозвался парень. — Полно. На одном круге тепло было, я и забрался в него спать.
Коннор хмыкнул. Хмыкнул и Джарри. И спросил:
— И на какое заклинание он напоролся?
— На заклинание храмового зова. Рядом с ним всегда присутствовал мелкий дух храма. Он и мешал быстро оборачиваться. Аату, тебе ведь всегда было тяжело переходить из одной формы в другую? Именно после посещения этого храма?
— Было дело, — немного испуганно сказал парень.
— Всё. Заклинание я снял. Дух ушёл в свой храм. Теперь будешь легко переходить из одной ипостаси в другую. О, Мирт пришёл.
Мальчишка-эльф рассеянно спросил:
— Что здесь случилось?
— Плохая трансформация, — сказал Джарри и скомандовал: — Пока Мирт его перевязывает, остальные идите завтракать, а то сейчас сюда вся Тёплая Нора налетит.
Последнее, что увидела Селена, обернувшись: Мирт деловито раскладывал на тряпочках, положенных на пол, перевязочные материалы, вынутые из холщовой сумки, а оборотень с испугом и некоторой насторожённостью смотрел на него. Хм… Эльф и оборотень. Аату придётся привыкать. Ранними предутренними часами, в темноте, он многих из спасителей не разглядел, так что для него, как и для Тибра, многое и многие станут потрясением.
Она догнала своих уже у дома. Тибр остановился у входа и нерешительно спросил:
— А можно… к волчатам?
— Пока нельзя, — сказал Джарри. — Бернар не любит, когда его беспокоят раньше времени. Вот после завтрака, перед уроками, будет самый раз. Пойдём, покажу ещё раз ванную комнату и провожу в столовую. Вас ещё с нашим народом познакомить придётся.
Оглянулся, а Селена улыбнулась ему.
Или народ будет знакомиться с Тибром сам.
И тут же озаботилась: а не испугаются ли дети Тибра? Вон он какой. Угрюмый, какой-то тёмный и тяжёлый, глаза под тяжёлыми веками крупные, нос мясистый и рот большой, и весь он не только диковатый, но, кажется, пока улыбаться не умеет. Хотя, впрочем, рано ещё. Для него и так многое — с корабля на бал. Или — из огня да в полымя.