Вернувшись домой, мы вновь засели за большим круглым столом и отец уже тщательно вырисовал каждую деталь нашей улицы.
Тут я всё понимал, а дальше нет. Поэтому сидел молча, ожидая дальнейшее.
— Так…, — удовлетворённо протянул отец и критически, сверху, оглядел чертёж, после чего обратился к деду, — батя, у тебя такого размера найдётся фанера?
Дед прищурил глаз на ватман, достал из кармана складной металлический метр и тщательно замерил лист плотной бумаги, после чего, покряхтывая, встал со стула и довольно буркнул: — Ты пока завари хорошего чифирка, а фанерка будет, — и ушёл на веранду. Пока отец заваривал чифир на двоих, дед громко ширкал на веранде сначала ножовкой, потом тише наждачкой, после чего занёс ровный и аккуратный кусок фанеры и довольно хмыкнул, когда лист ватмана в точности совпал с фанерой.
Всё это тоже было понятно, но когда отец с дедом закончили пить крепчайший чай, я не утерпевшись спросил: — А дома как мы будем делать? Сараи, заборы…?
— Учись, сын, пока я живой, — назидательно щёлкнул меня по носу отец и снова обратился к деду, — батя, теперь нужен твой клей…
Пока дед ходил за клеем, отец на другом куске ватмана, с края, с помощью линейки нарисовал несколько прямоугольников, вырезал их и попытался сложить, но это получилось у него плохо.
— Дай-ка, Гена, я… Не так ты нарисовал. А клеить стены как ты будешь? — Теперь дед взялся за карандаш и линейку, — смотрите как надо, — и стал чертить.
Потом вырезал то, что начертил, ловко сложил в отмеченных местах и я разинул рот в удивлении — получился домик. А дед ещё проклеил по краям и поставил домик на квадратик нашего дома.
— Ага…, — воскликнул он удовлетворённо, — его надо сделать ещё меньше сантиметра на два.
И они с отцом начали рисовать, а вскоре подключился и я. Весь вечер кипела за столом интересная работа, мы увлечённо чертили, резали, клеили и расставляли готовые домики и сараи на свои места и уже поздно вечером у нас была готовая улица.
— Завтра мы сделаем из ваты снег и сугробы. И наверно ещё столбы. Да… ещё заборы… — прищурившись на макет улицы, сказал отец.
Поздно вечером следующего дня мы закончили макет и я просто влюбился в него, ревниво отгоняя от стола, где он стоял младшего брата. Заходил с разных сторон, глядел издалека, даже поставил две табуретки друг на друга и смотрел сверху, представляя, как будто лечу на самолёте. Чёрт побери, так увлёкся, что чуть туда не свалился. В школе я ходил напыжившись от гордости и важности, небрежно расспрашивая друзей — А что они принесут? И пренебрежительно фыркал на их простенькие ответы.
Утром, когда надо было нести макет в школу, я чуть не разрыдался. На улице бушевала вьюга и как только вынесу макет на улицу, все мои домики, сараи и бутафорский снег только так улетят в утреннюю темноту. Увидев моё не детское отчаяние, отец соорудил примитивный саркофаг и сам понёс макет в школу. В этот день я был героем школы. Важно пыжился у макета, стоявшего на столе в коридоре и уничижительно поглядывал на простенькие поделки остальных и ещё выше задирал нос, глядя как у моего стола восторженно толпились ученики всех классов. А когда задавали вопросы — Как всё это сделал? Небрежно, «через губу» рассказывал — как САМ чертил на листе ватмана сначала рисунок, потом два часа ходил по морозной улице и уточнял каждую деталь под лютым холодом, как резал заготовки и клеил, превращая их в домики, сараи, заборы и в остальное. Короче, это был мой день и я его использовал на полную катушку.
Правда, за чрезмерное хвастовство, вечером был жестоко наказан. Отказался оставлять макет в школе, под предлогом, что его тут сразу же поломают без моего присмотра. И…, забыв про вьюгу, бездумно вышел на крыльцо. Первым же порывом студёного ветра с жёстким снегом, все мои домики, сараи, заборы и даже бутафорский снег, безжалостно были снесены и улетели в вечерние сумерки, а следом улетел и ватман, на котором всё это было. Домой я пришёл зарёванный донельзя.
Конечно, я потом пытался всё это восстановить, но все мои потуги были лишь бледной тенью, того что было.
Среди зимы матери с отцом дают отпуск и они решили поехать в Кострому. Взяли с собой младшего брата, меня оставили на попечение деда и укатили на целый месяц. Времена тогда были такие, что за нами не нужен был какой-то особый пригляд, да и в еде мы были совершенно неприхотливые. Так что деду я особо не докучал. После школы уматывал на улицу и до одурения там гонял с друзьями, заявлялся домой поздно вечером, быстро делал уроки, которые в третьем классе были совершенно не обременительные, быстро кушал и падал носом на подушку. Проблема была только разбудить меня утром.