Глядя на те фотографии, мне кажется, что я вижу нечто из того, кем был мой папа и нечто из того, кем стал я сам. Он был выше меня, шесть футов два дюйма, при стабильном весе около ста семидесяти фунтов. Все в нем — как он стоял, каждое его движение — выдавало мужчину неиссякаемой и обильной энергии, мужчину, который верил до мозга костей, что все достойное действия не должно оставаться в забвении. Его ружье всегда наготове; его голова всегда откинута назад, затеняемая бутылкой виски над собой. Ему хватало проблем, хворей и потерь в его короткой жизни, столько несчастий вполне могло бы сломить обычного человека, папа же лишь чаще улыбался, почти маниакальной улыбкой, растягивая рот, полный уже расшатанных пиореей зубов. Эта болезнь лишит его двух верхних передних резцов вскоре после моего рождения.
Они пробирались вдоль побережья Флориды, останавливаясь то здесь, то там, застряв в Джексонвилле почти на неделю, выпивая и шумя так, как это делают молодые трудяги, что после тяжелой работы наконец обзавелись деньгами, не затыкаясь, по новой пересказывая что они сделали и где побывали, и куда они держат путь, и на что они и их семьи надеются, хотя мой отец и влачил за собой уверенность, что у него никогда не будет детей.
— Это не самое худшее, что может случиться, — сказал Сесил. — Ты просто частично кастрирован.
— Не очень-то это смешно, Сесил.
— Я и не думал. Но это все еще не самое худшее.
Они плыли по реке Сент-Мэрис на арендованной лодке, дрейфовали, пили, игнорировали дерганье пробки на концах своих лесок. После шести лет в болотах их не волновало, поймают ли они что-то, рыбы там было едва ли не больше чем москитов.
Папа сказал:
— Если это не худшая вещь, то она ею побудет, пока не случится еще чего-то похуже.
Сесил одарил его неспешной пьяной улыбкой — улыбкой, одновременно полной издевки и любви.
— Хуже всего было бы позволить тому старику и его мальцу сожрать тебя заживо.
— Они должны были сделать это по воле Бога.
— Ох, они все сделали верно. Они уже съели нескольких до того, как начали оценивать насколько ты нежен.
— Наверн. Умирать вроде не так тяжело. Если не задумываться, то люди вообще умирают так направо и налево.
Сесил ответил:
— Одно дело — просто умирать. Лишаться головы — кой-че другое.
Они не были жестокими людьми, но их жизни были полны жестокости. Когда папа впервые оказался в Эверглейдсе, он начал с бригады, которая рыла предварительную полосу отвода и, соответственно, днями жила вне основного лагеря, временами дольше недели. Когда его чуть не убили во время работы в бригаде, Сесил, в свою очередь, едва не убил того человека. Папин бригадир был старым мужчиной, седым, постоянно пахнувшим жевательным табаком, пóтом и виски, и имел в строительной компании дурную славу человека дерганого, будто ужаленный пес. Ему не нужно было иметь с тобой личные счеты, чтобы обидеть, или даже нанести увечье. Он просто любил причинять боль и калечить, и у него имелся сын, в точности повторявший путь своего папаши.
Поскольку моему папе, когда он только попал туда, было семнадцать, вся ярость их своеобразного юмора обрушилась на него с такой силой, что однажды чуть не стоила ему ноги. Все должно было выглядеть как несчастный случай с обрывом кабеля. Если бы это являлось своеобразным обрядом посвящения, то все закончилось бы после одного раза. Однако папа оказался под постоянным давлением голодных до его крови ублюдков.
Вернувшись в лагерь, он нашел Сесила возле фургона-столовой. Когда тот заканчивал есть, папа сказал:
— Я боюсь, Сесил. Старикан и его сынок хотят меня убить.
Сесил все еще уминал свои бобы.
— Они не убьют тебя.
— Мне кажется, именно к этому они и готовятся.
Сесил отставил тарелку и сказал:
— Нет, не готовятся, потому что ты и я сейчас уладим этот вопрос.
Сесил был ростом в шесть футов и семь дюймов и весил где-то между двумястами пятьюдесятью и двумястами семьюдесятью пятью фунтами, в зависимости от времени года.