Правда, гордость не позволяла ему это делать публично. И он почти всегда отвечал:
— Ерунда, такие вещи всегда преувеличивают. Сколько раз я ни проверял подобные истории, всегда они оказывались пустым вымыслом.
Но как бы то ни было, однажды у дома Джеральда О’Хара остановилась двуколка доктора Фонтейна. У него были с собой ящички с пробирками и химическими препаратами.
Эллин и Джеральд радостно встретили доктора, слуги засуетились.
И господа, и их прислуга были довольны и польщены тем, что доктор Фонтейн проявляет к их дому такое внимание. Его пригласили к завтраку и снова уже в сотый, должно быть раз, рассказали, как было дело.
Скарлетт сидела тут же за столом и ее большие глаза, как бы в подтверждение достоверности рассказанного, искрились весельем.
Доктор Фонтейн говорил о пользе, которую могло бы принести человечеству новое лекарство, если бы его могли выделить из корня, найденного Геркулесом, и пустить в продажу.
Джеральд и Эллин радовались еще больше. Они были добрыми, отзывчивыми людьми. Им было приятно осознавать, что благодаря им человечеству может быть принесена большая польза.
Но когда доктор Фонтейн заговорил о деньгах, которые Джеральд может получить, если поможет отыскать этот корень, то мистеру О’Хара стало немного не по себе — он ведь относился к происшедшему, как к чуду. Иначе об этом ни он, ни его жена и не думали.
У Джеральда О’Хара возникло глубокое, почти религиозное чувство, и мысль о деньгах была ему неприятна.
— Это же сущий клад, — восклицал доктор Фонтейн, — вы обязательно должны помочь мне отыскать этот корень.
— Но, доктор Фонтейн, я не понимаю, почему вы говорите о деньгах, ведь нам это ничего не будет стоить.
— Мистер О’Хара, все должно оплачиваться.
— Но это чудо! — восклицал Джеральд.
— Чудес в мире не бывает, — резонно замечал доктор Фонтейн, — все имеет свое реальное объяснение. Я, конечно же, хочу надеяться, что в самом деле существует чудодейственный корень, который вылечил глаза вашей Скарлетт, но у меня есть и сомнения, яд змеи мог и не попасть в глаза девочки, а воспаление вызвали его пары.
— Я все-таки не понимаю, почему вы говорите о деньгах? — недоумевал Джеральд.
Он хоть и был удачливым торговцем, хорошо знал цену деньгам, но все равно не мог смириться с мыслью, что за чудесное выздоровление, ниспосланное им небом, он еще может и получить деньги.
Заметив выражение лиц Джеральда и Эллин, доктор Фонтейн поспешил вернуться к первоначальной теме разговора — к пользе на благо человечества.
Возможно, он относился ко всему этому слегка иронически. Ведь он не впервые охотился за тайными знаниями чернокожих рабов. Но почти никогда ему не удавалось достичь успеха, и он привык к разочарованиям.
— Вы даже не можете себе представить, мистер О’Хара, какие перспективы сулит это лекарство, конечно, если оно существует, — с ироничной улыбкой замечал доктор.
Джеральд же, который относился к исцелению своей старшей дочери, как к чуду, не мог разделять восторгов доктора Фонтейна. Он верил, что чудеса невозможно повторить, что исцеление ниспосылается небесами только тому, кто его достоин.
Когда завтрак был окончен, Джеральд О’Хара позвал Геркулеса в столовую и сказал ему, что доктор Фонтейн приехал специально, чтобы увидеть его.
Услышав это, повар испугался и никак не мог взять в толк, чего от него хочет доктор Фонтейн.
— Я не понимаю, сэр, — качал головой гигант, — чего вы от меня хотите. Я всего лишь повар.
Этот негр-гигант казался настолько растерявшимся, что скорее напоминал маленького ребенка, чем человека, способного взвалить на плечи лошадь.
Он так искусно притворялся ничего не понимающим, что это начинало злить доктора Фонтейна, а Эллин поспешила объяснить своему повару, что доктор Фонтейн приехал расспросить его о чуде, которое он совершил с глазами Скарлетт.
Эллин не узнавала своего слугу, он стал каким-то непонятливым и растерянным. Она не могла понять, почему Геркулес не хочет сказать, что за корень он употребил для лечения глаз Скарлетт. А тот все повторял и повторял, что он ничего не знает, кроме кухонных рецептов.
Геркулес переводил взгляд с хозяйки на хозяина, потом на Скарлетт, а та сидела, переполненная важностью, чувствуя себя героиней дня.
Наконец, Геркулес с неохотой проговорил:
— Вы, сэр, хотите знать, какое лекарство я употребил?