Весь балаган так и загромыхал. Дядин приказчик даже всплеснул руками и затопал:
– Ну до чего же ве-рно!..
Наполеон достал из кармана бутылочку и, подмигнув нам, забулькал. Все закричали «браво!».
– Маленько обогрелся! – крикнул Наполеон, подмигивая. – Ух, русские морозы!
– Да, брат, без ее плохо! – кричали сзади.
– А теперь… в страшный бой, и пусть судьба решит!..
Но не успел он договорить, как из-под его ног вырвался белый дым, словно вытряхнули муку, и поднялось что-то в белом, как привидение.
– Кто ты… о незнакомец? – крикнул Наполеон, махая шпагой.
Незнакомец ответил загробным голосом:
– Знай, несчастный, что русские непобедимы!
Ударили лихо трубы – «Ах вы, сени, мои сени…», и весь балаган загремел ногами и заорал «браво!».
Наполеон гордо откинулся и пырял воздух шпагой.
– Все силы ада супротив меня! – хрипел он. – Но я – Наполеон, властитель мира и народов! Кто ты?..
– Я… – словно завыло привидение, – конец твоему гордому ндраву! Слава твоя прошла!
И незнакомец провыл, что Наполеон помрет постыдной смертью середь моря-окияна на острове и тогда увидит его опять в последний раз!
– Кто же ты? – кричал Наполеон, пыряя шпагой.
– Кто я-аааа?! – завыл незнакомец ужасным воем. – Я… смерррть твоя!..
Простыня распахнулась, и мы увидели черное, расписанное белыми полосками, как скелет, а из-под пола выставилась сверкающая коса. Смерть подхватила косу и провела ею над головой Наполеона. Снизу задымилось, и едко запахло серой. Наполеон махнул шпагой, а смерть медленно пятилась и грозила косой. Наконец ушла.
– Ха-ха-ха! – хохотал страшно Наполеон. – Смерть? Плевать! Маршалы, ко мне! Начнем Бородинский бой!
– Начнем! – гаркнули маршалы, словно на лошадей, и выкатили пушку.
– Пали! – скомандовал Наполеон.
Грохнуло, и все заволокло дымом. И такая пошла стрельба, что стало страшно. Наконец затихло. Наполеон, кашляя от дыма, махнул платочком. Опять появились маршалы. Наполеон сел на пушку, а маршалы стали его разглядывать: не ранен ли?
– Ага! – крикнул Наполеон. – Русские не сдаются? В таком случае идем прямо на Москву!
– Ура! – заорали маршалы и стукнули мечами.
Занавес опустился. Вышел кто-то в хорьковой шубе и объявил, что завтра будут представлять бегство Наполеона из Москвы, русские пляски-апофеоз и дивертисмент с ножами и огнями, фокусы!
– Ай, Василь Сергеич!.. Какой представлятель знаменитый! – сказал дядин приказчик. – Земляк мой, всякие художества умеет.
Когда мы выходили из балагана, нас нагнал Василий Сергеич, уже в зеленом балахоне.
– Посмеялись, сударь? – ласково сказал он и погладил меня по башлычку. – Вот как на хлеб да на квас-то зарабатываем!
И попросил дядиного приказчика похлопотать для него работки.
– Найдется, опосля праздников наведайся, – сказал дядин приказчик.
– Одному-то бы ничего, да братнины сироты при мне…
– Для тебя отказу не будет. И сударь папашеньку попросит…
Когда мы пошли от балагана, по балкону ходила огромная черная голова, а бывший Наполеон колотил по ней палкой и кричал сиплым голосом:
– А вот дать сладких сухарей, чтобы издох поскорей! Проворней, проворней!.. Кхеа… кха… Ах, застрял в глотке возок льду… Проворней, проворней!.. Наполеона представлять пойду!..
– Пропащий человек! – сказал дядин приказчик.
– Почему – пропащий?
– Пропадет. В больницу его надо: кровью плюет, а он вон на морозе ломается, орет. А зато людям весело!
Я оглянулся на балаган, на зеленого человека, что-то кричавшего на народ, приставив ко рту руку, и мне стало чего-то грустно.
– Вот и получили удовольствие, – говорил мне дядин приказчик ласково, – и папашеньке скажете, что не один были, а со мной… сводил вас на представление кеятров, и денежек не платили-с. И со мной-с. Одним нехорошо в черный народ ходить-с… слова разные нехорошие и поступки-с. Так и скажите-с, что со мной, в сохранности. Орешков-с?..
Я все оглядывался. Вспоминал серое лицо Наполеона, и рукав его сюртука, и кашель. И флаги на пестрых балаганах уже не манили меня веселым щелканьем.
– А вы чего это приуныли? – спрашивал дядин приказчик весело. – Васька-то вон как прыгает! Без спросу ушли, что ли… боитесь, что трепка будет? А вы скажете, что со мной…
Пожалуй, и это меня тревожило. И было еще, другое.
1928
На морском берегу
Из воспоминаний моего приятеля
I