Мария молчала, сжимая кулаки за спиной. Сердце её наполнялось и страхом, и тихой, но стойкой решимостью. Она знала, что внешнее подчинение — лишь маска, за которой растёт её внутреннее сопротивление.
Каждое утро начиналось с нарядов, причесок, уроков манер и долгих репетиций поведения на публике. Оболенский, жадный и неприятный мужчина, время от времени заглядывал, оценивая, как Мария сидит, разговаривает, улыбается. Его взгляд был холоден, властен, и Мария чувствовала, как он пытается подавить её дух.
— Вы должны понимать, барышня, — сказал однажды Оболенский с презрением, — что брак — это обязанность. Личные желания здесь ни при чём.
Мария сдержала слёзы. Её душа кричала о свободе, о встречах с Алексеем, о той радости, которой она лишена в этих стенах. Каждый раз, когда она думала о нём, сердце её наполнялось теплом, а план побега становился яснее и решительнее.
Ночи стали временем, когда Мария тайно планировала свои действия. Она вынимала из тайников письма, спрятанные украшения и записки, проверяла, нет ли свидетелей. Алексей был для неё светом, надеждой и поддержкой, и она знала: чтобы быть с ним, нужно действовать осторожно, но решительно.
— Я должна найти способ, — шептала она себе, — и сделать это так, чтобы никто не заподозрил.
Она записывала в уме маршруты, места для встреч, тайники, где никто не будет видеть её и Алексея. Каждый день она изучала повадки слуг, моменты, когда отец уходит, и когда Агния отвлекается. Она строила карту будущей свободы в своём воображении, шаг за шагом, деталь за деталью.
Внутри дома напряжение росло. Агния Бакаева становилась всё более зловещей в своих планах, шепча дочери, как усилить контроль над Марией, как использовать каждый её слабый момент. Мария чувствовала это давление, ощущала, как стены дома сужаются, и понимала, что время для решительных действий не за горами.
— Они хотят сломить меня, — думала она, глядя на свои руки, — но я не сломаюсь.
И в эти ночи, когда весь дом погружался в сон, Мария всё чётче представляла себе побег: тёмные тропинки сада, тихие двери, лунный свет, который осветит путь к свободе и к Алексею. Каждый новый день под гнётом подготовок делал её решимость только сильнее, а желание жить настоящей жизнью — острее.
Глава четырнадцатая.Разлука и ночь страха
Солнце ещё не взошло, когда к дому Алексея заглянула Агния Бакаева. Её взгляд был холоден и решителен, а шаги — уверенные, как у охотницы, которая уже нацелилась на свою добычу. В руках она держала тяжёлый мешок, полный денег.
— Алексей, — произнесла она, спокойно, но с угрозой в голосе, — я даю тебе шанс. Это достаточно денег, чтобы ты больше никогда не появлялся у дома Разумовских и забыл о Марии.
Алексей посмотрел на неё с лёгкой усмешкой, но в глазах горела ярость.
— Я не продам сердце и душу за деньги, — твердо сказал он. — Мария — не вещь, и я не позволю ей быть использованной или разлучённой с любовью.
Агния нахмурилась, её глаза сверкнули.
— Ты не понимаешь, Алексей, — сказала она, приближаясь ближе. — Это не просто предложение. Это предупреждение. Если ты осмелишься пересечься с её домом ещё раз — последствия будут ужасными.
Но вместо страха Алексей почувствовал вызов. Его гнев и решимость стали ещё сильнее. В их взглядах возникло взаимное осознание: теперь они личные враги.
— Я не боюсь вас, — произнёс он, сжимая кулаки. — И ты запомнишь меня и мою борьбу.
Агния вышла из дома, оставив после себя холод и ощущение, что война только начинается.
Тем временем Мария собирала свои вещи для переезда во дворец Оболенского. Каждый платок, каждое платье, каждое украшение казалось оковами, которые она надевала на себя по требованию отца и закона дворянского мира. С каждым собранным чемоданом её сердце сжималось: она знала, что это не выбор, а принуждение.
— Моя жизнь… — шептала она себе, глядя на зеркало, — не моя.
Во дворце Оболенского её встречали с холодной учтивостью. Сам хозяин, жадный и властный, встретил её равнодушным взглядом, и каждый его жест был продиктован расчетом, а не чувством.
Вечером наступила брачная ночь. Мария сидела в комнате, украшенной тяжёлыми занавесями, её сердце трепетало, а руки дрожали. Оболенский вошёл, и сразу стало ясно: он не тот порядочный и благородный муж, каким его представлял отец.
— Так… — сказал он, присаживаясь рядом. — Посмотрим, что ты за хозяйка.