И в тот вечер, стоя в церкви на службе, Мария впервые молилась о том, чтобы Господь даровал ей силу понять себя и уберечь её сердце от того, чего оно само уже начинало искать.
Так началась история, в которой вера, долг и любовь должны были столкнуться в жестокой борьбе.
Глава вторая.Завтрак и откровение
Утро выдалось ясное и тихое; солнце, пробиваясь сквозь лёгкие занавеси, ложилось золотым светом на большой дубовый стол, где уже стояли простые, но изысканно поданные блюда: свежий хлеб, мёд, густые сливки, холодное молоко. Мария сидела напротив отца, Виктора Николаевича, и, опустив глаза, тихо ломала хлеб, словно думая о чём-то своём.
Отец, человек строгий, но любящий, наблюдал за ней с некоторым вниманием; он привык, что дочь всегда была кротка и послушна, но в последнее время всё чаще ловил в её взгляде — да и в манере держаться — какую-то невнятную задумчивость.
— Батюшка, — вдруг сказала Мария, — я хотела вас спросить… Вчера в саду я видела нового человека. Высокий, с ясными глазами… Кто он?
Виктор Николаевич слегка нахмурился и отложил нож.
— Ах, это, верно, Лавров. Алексей Лавров. Крестьянин из соседней деревни, работник, — сказал он сухо. — Я взял его, чтобы помогал по хозяйству и в саду.
Мария помолчала, будто взвешивая услышанное.
— Он показался мне не совсем… простым, — осторожно заметила она.
Отец усмехнулся.
— Простым или непростым — это не твоё дело, Мария. Ты барышня дворянского рода, а он — всего лишь мужик. Помни это. И прошу тебя: не стоит тебе разговаривать с необразованным человеком. В мире есть границы, которые установлены веками.
Мария кивнула и больше не возражала. Она привыкла повиноваться, и слова отца звучали для неё как закон. Но внутри, в глубине сердца, какое-то тихое сомнение шевельнулось, будто лёгкий ветерок пробежал по застывшему пруду
В тот же день, к вечеру, когда в церкви зазвонили колокола, Мария, как обычно, отправилась на службу. Она стояла в тёмном храме, с благоговением вслушиваясь в молитвы, и её душа наполнялась особым умиротворением. Ровно в шесть часов, как заведено, она вышла из храма, и, идя по садовой тропе домой, задержалась у беседки под липами.
И тут её взор упал на знакомую фигуру: тот самый крестьянин, Алексей, сидел на скамье и держал в руках небольшую, старую, уже потёртую книжицу. Он читал с сосредоточенностью и кроткой серьёзностью, так что не заметил, как барышня остановилась рядом.
Мария, поражённая самой картиной, не выдержала и заговорила:
— Что это у вас?
Алексей поднял глаза и, увидев её, поспешно встал, почтительно сняв шапку.
— Простите, барышня, — произнёс он смущённо. — Книжечка… Евангелие.
Мария удивлённо приподняла брови.
— Вы… читаете Евангелие?
— А что же ещё читать человеку, когда душа ищет правды? — ответил он спокойно, но с какой-то внутренней силой. — В нём всё сказано: и о нас, и о мире.
Она не скрыла изумления.
— Я думала… что вы… — она запнулась, — что вы не умеете читать.
Алексей слегка улыбнулся, как будто привык к такому мнению.
— Большинство не умеет, барышня. Но мне повезло. Дьячок научил. Сначала буквы, потом — книги. А когда я впервые прочёл слова: «Я есмь путь и истина и жизнь»… сердце моё изменилось.
Мария замерла. Эти слова, сказанные простым крестьянином, прозвучали так, словно она услышала их впервые в жизни.
— Значит, вы верите?.. — спросила она тихо.
— Верю, — просто сказал он. — Но, может, не так, как принято. Верю так, как чувствую: что человек должен быть честен перед Богом, а не только перед людьми.
Мария долго смотрела на него. В её душе зашевелилось что-то новое, неожиданное, но в то же время близкое.
— Я не думала… что вы такой, — наконец произнесла она почти шёпотом.
Алексей поклонился и хотел уже уйти, но в этот миг их глаза встретились. И в этом взгляде было что-то большее, чем случайная беседа. Там начиналась та самая химия душ, которую ни строгие запреты отца, ни границы сословий не могли остановить.
Глава третья.Тайные слова и первые сомнения
Прошло несколько недель. Жизнь в усадьбе текла размеренно, почти однообразно, как всегда в этих старинных домах: утром — заботы хозяйственные, днём — визиты редких гостей, вечером — служба в церкви и длинные часы в библиотеке или за рукоделием. Всё было так же, и всё же что-то незримое изменилось в доме Разумовских.