Алексей внимательно посмотрел на неё.
— Это самая трудная заповедь, барышня. Потому что любить — значит жертвовать собой.
И тогда Мария, сама не зная, что толкает её на такие слова, прошептала:
— А если… сердце само выбирает того, кого любить? Даже если весь мир против?
Он не сразу ответил. Сжал книжицу в руках и медленно проговорил:
— Тогда сердце становится крестом, который надо нести.
Они замолчали. Вечер был тих, только камыши шептали на ветру, да плеснула рыба в тёмной воде. Мария впервые осознала, что стоит на грани чего-то великого и опасного
На обратном пути по садовой дорожке они шли рядом. Их шаги были неслышны, и между ними витала тишина, наполненная невысказанным. И вдруг Алексей, словно забыв о сословных границах, произнёс:
— Простите меня, барышня. Я не должен говорить с вами так. Но я рад каждой минуте, что Господь даёт мне рядом с вами.
Мария остановилась, посмотрела на него — и впервые позволила себе улыбнуться открыто, без боязни.
— И я рада, Алексей. Я не думала, что встречу в саду человека, с которым можно говорить… как с равным.
Он низко поклонился, но в его глазах вспыхнул тот свет, который нельзя было скрыть.
Тем временем Виктор Николаевич уже начинал замечать перемены. На следующий день за завтраком он внимательно посмотрел на дочь:
— Ты стала иной, Мария. Лицо твоё светится, как у той, кто хранит какую-то тайну. Я надеюсь, ты не забываешь моих слов?
Мария вздрогнула, но кивнула, не решаясь сказать ни правды, ни лжи.
А в сердце её всё крепче звучали слова Алексея: «Любить — значит жертвовать собой».
Она знала: отныне её жизнь никогда не будет прежней.
Глава пятая.Отцовское предостережение
С утра Виктор Николаевич был необычайно молчалив. За столом он ел медленно, почти с усилием, и всё время искоса поглядывал на дочь. Мария, сидя напротив, чувствовала на себе этот взгляд, и сердце её тревожно стучало, будто ожидало удара.
Наконец, отложив нож, он откинулся на спинку кресла и произнёс низким, строгим голосом:
— Мария. Мне нужно с тобой поговорить.
Она подняла на него глаза — ясные, но с тенью смятения.
— О чём, батюшка?
— О твоих прогулках, — сурово сказал он. — Я замечаю, что ты зачастила в сад. Слишком зачастила.
— Разве это плохо? — робко возразила Мария. — Сад — Божье творение. Там так спокойно…
— Спокойно? — Виктор Николаевич нахмурился. — Или там, в этом саду, ты находишь иное утешение?
Она вспыхнула, но промолчала.
Отец постучал пальцами по столу..
— Я не слепой, Мария. Ты думаешь, я не вижу, как твой взгляд изменился? Как на твоём лице появилась эта странная задумчивость? Скажи мне прямо: ты говорила с тем мужиком? С Лавровым?
Мария вздрогнула. Она хотела отрицать, но слова застряли в горле.
— Да… — наконец призналась она почти шёпотом. — Но только о Боге.
Виктор Николаевич резко поднялся, стул скрипнул.
— О Боге?! — воскликнул он. — Что может знать о Боге этот тёмный крестьянин? Что может он, необразованный, научить тебя, дворянскую дочь, которую я растил в вере и чести? Мария, пойми: крестьяне — не люди в нашем смысле. Они — рабочая сила, плоть для земли. Им дано пахать, таскать, служить, но не мыслить, не рассуждать.
Мария побледнела.
— Батюшка… как можно так говорить? Ведь они тоже дети Божьи…
Отец сурово перебил:
— Дети Божьи? Возможно. Но не равные нам. Бог установил порядок. Мы — правим и учим. Они — подчиняются и трудятся. Нарушь этот порядок — и весь мир рухнет в хаос.
Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину.
— Я знаю, что у тебя сердце мягкое, слишком мягкое. Но мягкость — не добродетель, а опасность. Если ты станешь смотреть на мужика как на равного, то опустишь себя. Ты понимаешь? Опустишься до уровня грязи.
Слёзы выступили в глазах Марии.
— Батюшка… но разве Господь не велел любить ближнего?
Виктор Николаевич остановился, резко повернулся к ней.
— Любить — да. Но любить — не значит смешивать сословия. Любовь к ближнему — в милости, в подаянии, но не в равенстве. Ты — Разумовская. Твоя кровь — дворянская. Не смей унижать её.
Мария опустила голову, сжимая пальцы до боли. Она не смела спорить дальше. Но в её душе бушевала буря. Слова отца звучали как приговор, но сердце не принимало их. Перед внутренним взором вставали глаза Алексея — светлые, ясные, с той глубиной, которую она не находила ни в одном из светских людей.
И Мария впервые почувствовала, что стоит между двумя мирами: между долгом послушной дочери и зовом сердца, который она уже не могла заглушить.