— Что это такое? Какой-то ритуал?
— Да. Древний ритуал, которым пользовались многие пламенные фениксы. Но это запретный ритуал. Так как опасный, и для тех, кто использует, и для тех, кто наблюдает. Потому что…
Мне даже представить трудно, каково ей сейчас. Какую боль она испытывает? Верно адскую, сравнимую лишь с пытками инквизиции. Ведь ей приходиться сгорать и возрождаться, и так до тех пор, пока Архата не устроит результат. Люкан пытался вытащить из меня информацию о том, на что она согласилась, чтобы стать сильнее, но слова никак не складывались в предложения.
Перед глазами только ярое фиолетовое пламя, охватывающее девушку с головы до ног. Беспощадно сжигающее. От боли, слившейся в единый и нескончаемый поток, по ее щекам текут черные вперемешку с кровью слезы. От гнева и мощи стихии, приказа и свободы, темнеет и чернеет кожа. Появляются кровавые волдыри, лопаются, и обугливаются. Через кроваво-черные раны виднеются пока еще белые кости, но и они становятся черными, хрупкими.
В ушах же ее крик, истошный, страдающий, рвущий голосовые связки. Она пытается петь, чтобы не сойти с ума. Чтобы остаться той, кто есть. Но мучения, невыносимые пытки своим же пламенем, не дают этого сделать. Песня каждый раз обращается отчаянным криком. А дальше только пепел. В очередной раз. В который? Я сбился со счета. А Иллиас просто стоит и смотрит. Без каких-либо эмоций. Выжидает, когда из пепла вновь поднимется столб пламени, в котором возродиться Моргана. Но чтобы вновь сгореть.
— Эверерад! — рявкнул цербер, выводя меня из потока воспоминаний, — какого Зевса ты замолчал? Говори, что с Морганой сейчас происходит? — требовал ответ цербер, в груди которого я слышал нарастающий рык.
— Она сгорает, раз за разом.
— Сгорает? — не понимал Люкан, а я пояснил:
— Умирая, мы сгораем, но вновь рождаемся. Происходит это безболезненно, само собой. Умер, сгорел, возродился. А самосожжение — это насильственный призыв пламени и смерти. Обращаясь к «Воспламенению», обрекаешь себя на муки и страдания. Пламя не дает силу и защиту, как обычно это бывает, а причиняет боль. И так происходит до тех пор, пока феникс не достигает желаемого результата.
— Почему Моргана на это согласилась? — голос его дрогнул, — зачем?
— Чтобы построить зеркальный тоннель в тюрьму и выпустить Аррхатарра без открытия Врат.
Как жаль, что в зазеркалье я бессилен. Мой дар сноходца там бесполезен. Я не могу вмешаться, остановить, или даже просто поддержать. А все ли с Морганой в порядке, как физически, так и ментально, я узнаю только тогда, когда она вернется в реальный мир. Когда это произойдет? Решает только Архат.
— Какие варианты, что с ней может… произойти?
— Все, что угодно, — печально сказал я, — возможно, она останется собой, а возможно, станет безумной, как Аррхатарр. Вероятно, и того хуже, просто не выдержит и выгорит сущностью. Исход может быть любым.
— Ясно, — процедил сквозь зубы цербер. Злость сошла на нет, осталась только усталость. — Подумаю, чем помочь. Моргана не заслуживает такой же участи, что и Аррхатарр, — а потом попросил: — оставь меня, Эверард. Работы полно, — сказал, показав на стол в бумагах. — Как что-то придумаю или найду, позову.
Поблагодарив цербера за возможную помощь, покинул его рабочий кабинет. Вернулся домой. Брат был у себя в комнате. Слышал, как щелкала мышка, как он себе под нос что-то бормотал. Трогать его не стоит, а я и не собирался. В планах отдохнуть, приготовить ужин и вновь попытаться проникнуть в сон Морганы. Или хотя бы увидеть, что ее страдания окончены.
Моргана
Несколькими днями ранее…
Занятия с дедом начались вечером. К его возвращению силы мои уже полностью восстановились. Осталось только самое страшное — многократная смерть и возрождение. А еще боль, которую не описать словами, не передать эмоциями. Разум, его я боялась потерять. Но дед заверил меня, что будет рядом. Что не позволит повредиться рассудком. Я верила, конечно, но все равно опасалась. Поэтому решила на всякий случай поддерживать сознание голосом и пением. Создать что-то вроде путеводной нити из забытья.
— Итак!
Дед стоял напротив меня, держал мои руки в своих руках, чуть их сжимая, поддерживая. На губах легкая улыбка, а в глазах пурпурные огоньки. Первый раз он будет со мной рядом, будет направлять. Просил слушать его голос, делать так, как он скажет. Я не спорила, пообещала.