- Что набралась-таки? – донесся пьяный голос Раисы, из своей комнаты. - Так и знала, что к этому придем! Яблоко от яблони. Ха!
Тамара, остановилась. Она бросила напряженный взгляд сначала на комнату Раисы, потом на комнату Лены, а потом на свою.
- Ничего, девочка моя, скоро все кончится.
***
Лена с трудом открыла глаза. Стоял глубокий вечер. Улица шумела машинами и людьми, небо готовилось ко сну и одевало свой звездный наряд, а комната Лены, словно ни в чем не бывало, успокаивала своей лживой, искусственной тишиной. Все тело девчонки по-прежнему ныло, а запёкшаяся кровь твердой коркой стояла в носу и мешала дыханию. Еще чуть полежав, девушка с усилием поднялась, и шатаясь присела на край дивана. Голова гудела и кружилась с такой силой, что снова захотелось прилечь, даже скорее упасть, назад на подушку, но Лена пересилила себя, и осталась в прежнем положении. Чуть позже гул и головокружение утихли, превратившись в раздражающий, но все же, тихий звон, а вместе с ним вернулись и мысли. Но от них стало лишь хуже.
Что делать? К кому идти? Что говорить? Слова доктора из поликлиники словно отпечатались в мозгу и все крутились снова и снова, рисуя постыдные картинки экспертизы, подкупленной матерью насильника, насмешливые глаза ее коллег, полицейских, да и ухмылку судьи.
Мир для нее остановился. Лена молча и практически не шевелясь, просидела еще минут пятнадцать, все глубже и глубже утопая в мрачных фантазиях, вечных спутниках ее жизни. Как жить дальше, зачем жить дальше, ради чего жить дальше? Покончить с собой? Да всем только лучше будет! Или мучиться до старости, и всех раздражать своим существованием? Смешно. Ведь они и этого не заметят. Им попросту плевать на все ее старания оправдаться. Ведь девушка никому не желала зла, и все, чего она хотела, это быть такой как все. Но они победили, даже не начав войны.
Лена встала с дивана и медленно подошла к зеркалу. Сквозь мутную пелену, что занавесом обволакивала глаза, она увидела свое дрожащее отражение, и то отражение не разочаровывало, ведь оттуда на нее смотрел перепуганный, избитый и жалкий звереныш, с опухшим и разбитым лицом.
- Ты пустое место…, - прошептала она своему отражению, - зачем ты родилась…?
Опустив голову, Лена заплакала. Но на сей раз заплакала тихо, практически в себя. Силы покидали, а колени подкашивались, и хоть она едва держалась на ногах, находиться в своей комнате становилось невыносимо. И Лена собравшись с духом, надела свои любимые джинсы и тот самый, несменный черный балахон. Во время переодевания она с тяжестью смотрела, на наливающиеся огромные синяки на обоих боках и тонкие потеки запекшейся крови, идущие по внутренней стороне бедра. Затем Лена глубоко вздохнула и вышла в коридор.
Там, на удивление ее немного отпустило, и даже ушел звон. Возможно, тому сопутствовала смена обстановки, другой воздух, легкий и тихий гул телевизора из комнаты матери и несмотря на то, что еще не полностью стемнело, горящий свет из комнаты бабушки.
Лена первым делом заглянула к Раисе. Та спала с детским, счастливым выражением лица, и конечно же, в комнате терпко пахло вином. А небрежно брошенные на пол костыли, намекали на то, сколько именно того вина было выпито.
- Свинья…, - тихо, но четко, вырвалось из уст, что девушку на секунду даже застыдило, но всего лишь на короткий миг. После, она задумалась и добавила уже более осознано. – Надеюсь, ты однажды не проснешься. Свинья.
Последняя фраза прозвучала уже не так искренне, а скорее как детская обида. Но корни сказанного уходили намного глубже простого слова - обида, это было нечто большее, нечто растущее изнутри и беспощадно уничтожающее все то светлое, что еще так отчаянно хранила девчонка. Лена уже перестала чувствовать обиду или страх, как понимает их обычный человек, но самое страшно, что она уже и забыла, как выглядит надежда. В ее сердце осталась только холодная ненависть. Черная, чистая, стойкая, но при этом удивительно спокойная. И сердце девушки всего за несколько часов стало камнем, хоть и не таким холодным, как лед, но растопить его уже было невозможно.
Лена схватила с тумбочки, стоящей перед спящей Раисой, сигареты и резко вышла через коридор на кухню. Там она присела, и по-прежнему дрожащими руками подкурила. Лена курила очень редко, хоть никто ей этого и не запрещал, она сама старалась не поддаваться пагубной привычке, но сейчас девчонке было глубоко плевать.
И снова подступили мысли. И снова все разом. И о бывшей работе, где ее унижали и обижали, где ей не было места даже среди сверстников, а помощница администратора и старшая кассир, ее открыто презирали. О родственниках, которым плевать даже на то, что их дочь избили и изнасиловали. Разве что, кроме одной бабушки, да и у той, в их пародии на семью, даже права голоса нет, не то чтобы влияния. А псевдо-друзья, которые рвали ее на части, как рвут голодные собаки мясо. Рвали тело и рвали душу. Рвали с жестоким, маниакальным азартом, сохранив ей жизнь лишь испугавшись жизненных неудобств, суливших им смерть несчастной.