- Иди в свою комнату и не смей оттуда вылезать, пока тебе не разрешат! – громко и злобно прокричал отец и указал на выход пальцем.
Лена мгновенно поднялась и так же быстро удалилась, громко захлопнув за собой дверь. А уже из своей комнаты она слышала голос матери, который нагло врал отцу про то, что случилось между ними, хотя с другой стороны, ему все равно было наплевать.
Девушку рвало, изнутри. Щека болела, но сердце болело еще сильнее. За что? Что она сделала? Ответа не было, как и не было смысла такой необоснованной жестокости. Раисе просто нравится причинять боль своей дочери, словно для нее это было единственным развлечением в загубленной, пропитой, поломанной жизни.
Лена легла на край дивана и поджала ноги. Она была в отчаянном положении. У нее нет отдушины, нет места, в которое можно было бы убежать. Нет человека, которому можно излить душу, и которому было бы не все равно. Одна лишь бабушка, да и та, что фарфоровая кукла. Что ей говорить, что стене - одинаково. А все эти страны фантазий и воображения, ровным счетом ничего не стоят, и работают только в фильмах. В жизни им нет места, нельзя уйти в себя так глубоко, чтобы не было бы слышно этого беспрерывного гула жизни. Он бесконечен и безжалостен, всепоглощающий и неудержимый.
Девушка просто лежала и окаменевшими глазами, смотрела на узоры своих обоев. Она не хотела думать, потому как, мысли несли лишь боль. Она не хотела кричать, потому как, крик привлечет внимание. Она не хотела жить, потому как, смысла в жизни не было. Так она и уснула. В очередной раз.
***
Мелодия звонка тихо, но настойчиво разносилась по комнате. Лена подскочила и схватила телефон, при этом не сразу поняв, что то был не будильник, а всего лишь рекламное сообщение. Единственное что тогда удивило, так это довольно позднее время для такого рода рекламы. Но зато девушка проснулась, и посмотрев на часы, с облегчением заметила, что еще не так уж и поздно, всего девять вечера. В коридоре было тихо, а значит, родители или спят или ушли с гостями. Но скорее всего, просто спят. В противном случае, Лену бы разбудили и заставили одевать свою мать, и вполне возможно, сопровождать всю прогулку. А учитывая недавнишний скандал, сцена была весьма напряженной.
Девушка встала и подошла к зеркалу, рассматривая пекущую щеку. На ее облегчение след был едва заметен, но все же, был. Он припухлостью и красным пятном, перекашивал грустное лицо девчонки, как будто специально пытаясь лишить ее естественной красоты. Того последнего, и столь фатально хрупкого, что у нее осталось.
- Это безмозглое дитя. Кому она надо…, - тихо эмитируя голос матери, прошептала Лена, глядя сама себе в покрасневшие то ли от сна, то ли от слез, то ли от того и другого, мистически-завораживающие карие глаза, глаза дикого, затравленного зверя.
Находиться в этой давящей тишине, Лена больше не могла, и потому решила выйти на прогулку. Девушка понимала, что про нее уже давно забыли, и если она тихо уйдет и тихо вернется, то это, скорее всего, останется попросту незамеченным. Достав из ящика, щетку-расческу девчонка принялась приводить себя в порядок, при этом так увлеклась, что даже накрасила губы своей любимой помадой, и подвела глаза. Потом Лена одела черный, широкий балахон с капюшоном и единственные новые джинсовые шорты. Эти шорты выглядели пошло короткими, но если учесть худые ноги, со шрамами, царапинами, синяками, то надлежащего эффекта, те никак не вызывали. Вид у Лены был почти мальчишеский, но по-другому она и неумела одеваться. Научить ее было некому, а вот наоборот, пресечь, этого хватало. Любая юбка короче колена, автоматически делала ее проституткой в глазах родителей, а макияж ярче обычного, мгновенно добавлял приставку подзаборная. Но а, серый, практически мужской стиль, делал ее еще более незаметной, что девушку вполне устраивало.
Осторожно и как можно тише, Лена вышла в коридор и прислушалась. Тишина, как и клубы сигаретного дыма, все еще висела в квартире, наполняя ее странными и даже пугающими ассоциациями, такими как склеп, или скорее заброшенный морг. Тусклые отблески, такой же тусклой лампочки, на затертых обоях, почти непригодная мебель, да грязь прямо на ковровых дорожках, своими слоями намекая на долгую историю пребывания тут. Так, простояв зависшую минуту, Лена смелее направилась к дверям, но выйдя из подъезда, наткнулась на свою бабушку, сидящую на лавочке и смотрящую в звездное небо. Столь неожиданная встреча заставила Лену остановиться, но затем поняв, что та одна, девчонка молча, с опущенными глазами, просто прошла мимо. Поймав лишь, уже до боли знакомый беспомощный и трусливый взгляд, где одновременно читались, как и извинения за все еще идущий вечер, так и бессилие, что либо изменить в своей дочери. Но девушка не обижалась на свою малодушную родственницу. Она даже в душе жалела бабушку, вспоминая, сколько вытерпела та, пока дедушка был жив. Жалела и боялась. Боялась, что станет такой же. Трусливой и беспомощной, кем она уже почти и является. Но с другой стороны, возможно отчасти, Тамара и виновна все-таки в этом сама. Она ни разу не поддержала Лену, хотя как никто другой понимает ее. Лишь только когда никого рядом не было, приходила и плакала вместе с ней, говоря, что все это скоро кончится. Но ничего не кончалось, а с годами становилось только хуже.