— Безумие, — он запустил руки в свои волосы и быстро провел их по голове три раза, словно пытаясь заглушить дурные мысли. — Сидеть здесь и ждать, что все само собой разрешиться, вот что такое безумие. Ты что думаешь, что это игра? Что завтра ты проснешься, и все будет как обычно? Так вот тебе новость, — он подошел к нему поближе, закуривая сигарету и медленно наклонившись в сторону его правого уха, прошептал: — Как раньше уже не будет и у нас есть выбор, мириться с тем, что есть, или бороться за то, что любим. — Ренат говорил это с особой пылкостью и с легкими хриплыми нотками в голосе. — Я выбираю второе, а ты?
— Если нас схватят, это им не поможет, — настаивал Игнат.
На самом деле он понимал целесообразность мыслей своего оппонента, но стыдился прилюдно признать поражение.
— Но ты не будешь спорить с тем, что наше бездельное пребывание здесь им тоже явно не поможет. Знаешь, что происходит с детьми, если до 3-х летнего возраста общество не помогает им освоить речь? — он подождал секунд 15 и продолжил. — У них в принципе не формируется речь, потому что этот сенситивный период был упущен, кто-то буквально забирает их жизни, будущее, сумасшедшие родители, любящие экспериментировать или бабуля алкоголичка, или даже психопаты в семье, не важно, кто, важно само преступление. В дальнейшем у этих бедняг с отсутствием фундамента для развития здоровой психики и дом не будет строиться, такие кирпичики как, например, элементарная возможность общения, представление, мышление и другие психические процессы и функции, им будут недоступны, на высшем уровне развития, понимаешь? Сейчас Ия и Демьян дети, а мы общество, которое может их спасти. Неделя это их сенситивный период, время, когда их еще не сломали. Опасно ли это? — разводя руки в стороны, словно раздвигая потоки воздуха, продолжал Ренат. — Еще бы! Но что оправдывает риск сильнее, чем дружба и любовь? К тому же не следует пренебрегать удачей в делах праведных, друг мой, иначе скатишься во мрак.
Мирон наблюдал за происходящим и, не смотря на всю свою любовь к Игнату, не мог не согласиться с Ренатом. Игнат же стоял, тщательно обдумывая только что услышанное. А за тем довольно нервно и пораженчески произнес,
— Ты прав, я с вами, — после чего, сохраняя свою невозмутимость, с задумчивым видом покинул комнату.
Он всем сердцем любил сестру и старался оберегать ее, но в этой ситуации инстинкт самосохранения оказался на порядок выше его родственной связи и без лишних слов пугал и самого Игната. «Я и правда трус», — преисполненный трагизма, размышлял он, полностью отдаваясь самобичеванию. Поскольку, возможность действовать в соответствии с желанием максимального минимизирования риска для своей жизни, вступала в сильное противоречие с долгом социальной роли «любящего брата», все это укладывалось в внутриличностный конфликт, выражающийся в противоборстве желаний и долга, моральных принципов и личных привязанностей. В жизни Игната подобное настроение выливалось отравляющими парами аффективного напряжения и повышенной эмоциональной неустойчивостью, следствием чего выступало общее снижение уровня самоконтроля. Он повяз в болоте из сомнений и самоосуждения. «Я жалкий трус», — с сожалением говорил Игнат. — «Я плохой брат, черт, черт», — бил он ладонями по своим щекам, наказывая за слабость. «Как же мне быть?». Он просидел в душной комнате целую ночь, и только под утро смог наконец-то уснуть, облокотившись на старое потрепанное кресло. Во сне, Игнат оказался посреди чудесного соснового леса. Вечерний свет солнечных лучей, пробивался через крону величественных густо зеленых деревьев, растворяясь в легкой дымке уходящего дня. Шепот ветра, раздающийся с кончиков миниатюрных кустарников, звал его за собой. Любуясь, он продвигался по небольшой тропинке сказочной красоты, уводящей его все выше по горе. Он шел пока не встретил маленького мальчика, собирающего чернику в глубине леса. Увидавший его ребенок помахал рукой, чистая детская непосредственность лучезарной улыбкой разлеталась по маленькому лицу. Игнат радостно помахал в ответ и пошел дальше, ощущая сладкий привкус детской безмятежности во всем теле. Чуть погодя ему встретился опечаленный подросток, забившийся в небольшую пещерку, так одиноко и жалобно, словно чего-то боялся. Теперь Игнат чувствовал страх, сменивший легкую радость. Через пару метров он увидел молодого мужчину в строгом деловом костюме, такого серьезного и загруженного, что хотелось скорее прокричать ему, остановись! Неужели ты пройдешь мимо, не замечая всей красоты этого волшебного, летнего леса греющегося в лучах уходящего в закат солнца? Мужчина бросил загруженный грустный взгляд на Игната и тут же, быстро растворился среди сосен, как люди растворяются среди своих забот и хлопот. Это последнее что Игнат увидел, последнее, что он так ясно запомнил. Открыв глаза, он обычно не запоминающий своих сновидений находился под впечатлением от того, что вспомнил почти все элементы странного сновидения, и ребенка, и подростка, и мужчину. Сон будто был путеводителем, ключом, с помощью которого он сможет осознать природу своего поведения и стать лучшей версией себя. Неожиданно ему вспомнилась заметка из одного психологического журнала, что попала к нему на стол абсолютно случайно пару недель назад. Фриц Перлз, полагал, что каждый образ, возникающий во сне, является олицетворением наших субличностей, частей, которые мы по какой-либо причине отвергаем от части единой личности, своего Я. Все, что мы видим во сне, это и есть мы. Если это так, то о чем, мое подсознание хотело предупредить меня? Задумался Игнат. Начнем, начал взволнованно анализировать он сюжет увиденного сновидения, ранее не занимаясь подобными вещами. Мне приснилось три образа, ребенок, подросток, мужчина.