Стало смеркаться. Сашка постучал топорами, обух по обуху, возвещая конец субботника. И когда все лесорубы покинули уже новостройку и шум вокруг затих, мимо по-жилому запотевшего окна в комнате Ксан Ксаныча прошествовали Илья с Тосей.
Тося шагала чуть впереди, а Илья по-адъютантски почтительно сопровождал ее.
– Тось? – робко окликнул он нетвердым голосом человека, до конца еще не уверенного в том, что все беды его миновали.
– Молчи! – суеверно шикнула Тося. – А то опять поругаемся…
Илья послушно замолк. Они шли рядышком, искоса поглядывали друг на друга. По стародавней своей привычке Тося вскоре вырвалась вперед. Илья набрался смелости и попридержал ее за локоток. Тося виновато глянула на Илью и укоротила свою прыть. Они ступали теперь нога в ногу и дружно молчали…
Печь нагрелась и перестала дымить. Ксан Ксаныч принес с улицы чурбан и уселся посреди комнаты.
– Иди посиди со мной, – позвал он Надю. – Успеется!
– Вот домою, тогда уж… – отозвалась Надя.
Ей стало почему-то неловко оставаться с Ксан Ксанычем наедине, словно что-то недосказанное выросло вдруг между ними.
– Игнат Васильич сразу согласился эту комнату дать, – припомнил Ксан Ксаныч. – Он тебя очень уважает, Надюша!
– И тебя… – отозвалась из темного угла Надя.
Кажется, она пыталась хоть такой малостью отплатить Ксан Ксанычу за все его добрые чувства к ней.
– Тебя больше, – правдолюбиво сказал Ксан Ксаныч. – И ребятки тоже молодцы, гуртом навалились, досрочно дом закончили. Все не везло нам, не везло, а под конец подул ветер и в нашу сторону…
В дверь постучали.
– Входи, открыто! – по-хозяйски крикнул Ксан Ксаныч.
Дверь распахнулась, и на пороге показались маленький тракторист Семечкин и его невеста – тихая девушка, работающая на шпалорезке.
– Значит, вы тут? – спросил Семечкин, ревнивыми глазами оглядывая жилище Ксан Ксаныча и Нади.
– Тут… – счастливо ответил Ксан Ксаныч и пошлепал рукой по подсыхающему боку печки.
– А мы рядом… – Семечкин повел головой в сторону.
– Что ж, соседями будем. Добро пожаловать! – гостеприимно сказал Ксан Ксаныч и торжественно пожал руку маленькому трактористу.
Надя вымыла пол, долго и тщательно вытирала его чистой тряпкой. Кажется, она больше всего боялась сейчас остаться без дела. А Ксан Ксаныч вдруг не на шутку встревожился:
– Кончай, Надюша… Перебраться надо сегодня же, верней так-то будет! А то мало ли чего: начальство ненароком передумает или вселится нахрапом какой-нибудь проныра, попробуй потом его выселить…
Он набил печь дровами, запер комнату и спрятал ключ в самый дальний и надежный карман.
– Я побегу за раскладушкой, а ты иди собирай вещи. Сама не надрывайся, я зайду… Сегодня как-нибудь переночуем, а завтра в загс!
Помолодевший от счастья Ксан Ксаныч сорвался с места и пропал в сизых апрельских сумерках. Зараженная его нетерпеньем, Надя быстро пошла по пустынной улице. Но чем ближе к общежитию подходила она, тем короче и нерешительней становился ее шаг, точно сильный встречный ветер мешал ей идти.
Спрямляя дорогу, Надя пересекла пустырь позади Камчатки и вдруг отпрянула назад, спряталась за поленницу дров.
– А северного сияния я так и не видела… – пожаловался голос Тоси.
– Ничего, – пообещал голос Ильи, – на будущий год увидишь!
Ветер раскачивал фонарь на углу улицы, и зыбкое пятно света бежало по грязному апрельскому снегу, выискивая что-то среди осевших сугробов. Вот любопытный пятачок вскарабкался на глухую стену общежития, скользнул вдоль старых почерневших бревен, беспощадным прожекторным лучом выхватил на миг из темноты Илью с Тосей, тесно сидящих на заветной завалинке. Тося зажмурилась от яркого света, стала совсем некрасивой и показалась Наде самозванкой, захватившей чье-то чужое место. А Илья смирно сидел рядом с Тосей и так преданно любовался сморщенным ее лицом, будто она была бог весть какой красавицей.
Пятачок побежал вспять – и темнота спрятала от Надиных глаз счастливую парочку.
В этот день в поселке переломила весна: вечерний морозец попробовал было потягаться с теплым юго-западным ветром, но не совладал с ним и отступил. С крыши общежития падали последние сосульки, апрель бессонно точил сугробы, и если прислушаться, можно было разобрать, как оседал снег – с шорохом и стариковским кряхтеньем. А редкая капель еще не умела тенькать. Капли пулями впивались в ноздреватые сугробы и шуршали там юркими мышатами, разыскивая и пока еще не находя друг дружку.