Тося поймала на лету мокрую сосульку, откусила кончик и протянула Илье:
– Попробуй, сладкая!
Илья послушно захрустел пресной льдинкой.
– Сидим прямо как взрослые! – со смехом сказала Тося.
Ей было так непривычно хорошо сейчас, что невольно хотелось как-то снизить свою радость, чтобы та не слепила ее.
– А мы и есть взрослые, – немного обиженно отозвался Илья. – Хочешь, пойдем завтра и поженимся – и никто нам слова поперек не скажет.
– Ну и семейка получится: Илюшка – муж, Тоська – жена… Умереть со смеху можно!
– Глупая ты еще… – нежно сказал Илья.
– Вот моду взяли: как что не по-ихнему – так дурочкой обзывают. И мама-Вера, и ты… Поищи себе умную!
– Да я ж любя… С тобой все время как на экзамене. Ох и трудная ты!
– Пойди легкую поищи!
– А мне как раз такая, как ты, и нужна.
– Тогда терпи! – посоветовала Тося.
Илья попытался обнять ее. Она ужом выскользнула из его рук.
– Ишь моду взял! Руки!
– То-ось?..
– Сиди смирно и любуйся моей красотой!
Тося хмыкнула, торжествуя полную свою победу. Илья вновь попробовал поцеловать ее.
– Ох и агрессор ты, Илюшка! – сказала Тося, высвобождаясь из его объятий.
– Ну хоть так-то можно? – с великой надеждой в голосе спросил Илья и неуверенно положил руку на Тосино плечо.
Тося подумала-подумала и милостиво разрешила:
– Так можно…
Затаив дыхание слушала Надя их горячий шепот и веселую возню.
Ближний сугроб напитался полой водой, и капли стали тенькать. Сначала каждая капля звенела в свой колокольчик и не догадывалась слиться с соседней каплей. А потом в толще сугроба чисто и певуче пропела струйка, и в соседнем сугробе ей сейчас же отозвалась другая. Они послушали друг дружку, примолкли, и вдруг под спудом снега, пробуя голос, на милом детском языке несмело залопотал первый ручеек. Он тут же замер, придавленный осевшим сугробом, но через минуту зажурчал уже чуть погромче. И снова затих.
Казалось, молодая, только что рожденная из талого снега вода все силилась и никак не могла припомнить, как вела она себя в прежних жидких своих существованиях, еще до того, как стать снегом, – когда она низвергалась с заоблачной выси в ливнях, кипела в родниках, пересчитывала камни на перекатах, лениво струилась в степных реках, клокотала в турбинах электростанций, сонно плескалась в озерах, поила потрескавшуюся от засухи землю в оросительных каналах, ревела в морских ураганах, винтом вздымалась к небу в смерчах и тайфунах, тяжко била в далекий коралловый берег крутой океанской волной…
– Тоже мне, любовь называется! – разочарованно сказал Илья. – Ребята уже невесть что про нас болтают, а я тебя и не поцеловал ни разу… Узнают – засмеют!
– Чихала я на твоих ребят, – отозвалась Тося.
– И на меня?
– Снова начинаешь, да? – пристыдила Тося. – Ох уж эти мне мужики! Неужели ты без этого самого поцелуя никак не можешь обойтись? Так-таки не можешь? Ты только не притворяйся!
– Чудачка ты! – удивился Илья. – А зачем обходиться?
Тося замялась:
– Все вокруг целуются – так и мы давай наперегонки! Так, что ли, по-твоему?
– Ну конечно! – обрадовался Илья. – А как же иначе? Что-то я тебя не пойму…
– А мы вот давай… не будем, – нетвердо предложила Тося, сама не зная, чего она хочет.
– Придумала!.. – разочарованно буркнул Илья.
– Так ведь страшно же! – доверчиво призналась Тося. – Были чужие, а теперь ни с того ни с сего…
Илья молча снял руку с Тосиного плеча и отодвинулся от нее.
– Уже обиделся? Ох и личность ты!.. Ну ладно, так и быть…
Тося повернулась боком к Илье, зажмурилась и ткнула себя пальцем в щеку, показывая, куда целовать. Илья осторожно коснулся губами ее щеки и вопросительно посмотрел на Тосю. Она все еще сидела с закрытыми глазами: то ли переживала первый свой поцелуй, то ли ждала еще чего-то. Илья решительно обнял Тосю, крепко поцеловал ее в губы и тут же предусмотрительно отшатнулся, предвидя неминуемый нагоняй.
А Тося вдруг засмеялась. Всего ожидал от нее Илья, но лишь не этого смеха, обидного для мужского его самолюбия.
– Чего ты? – хмуро спросил он.
Тося замотала головой.
– Не скажу… Никогда не скажу! И не упрашивай.
Илья придвинулся к ней:
– Ну, Тось?
– Да стыдно про такое говорить…
– Так ведь мне же, не кому-нибудь.
– Знаешь… я раньше все думала: и как это люди целуются, ведь носы должны мешать… А теперь вижу: ничуть они не мешают!
– Вот детсад! – изумился Илья.
Ему и смешно было немного, что Тося, при всей своей бойкости, на поверку оказалась такой зеленой, и мужскому самолюбию его льстило, что он у нее самый первый, первей некуда, и в то же время Илья как бы укор себе почувствовал в этом Тосином признании. Его кольнула вдруг непривычная, совсем еще не обжитая им зависть к Тосе, к тому, что она только-только начинает взрослую свою жизнь, а он уже поколесил, поколобродил в этой жизни больше, чем надо. Собственная опытность, которой раньше он всегда гордился, обернулась теперь для Ильи грязной своей стороной.