После разносных нагоняев Чеусов начинал ругаться. Ругал он управляющего, который только что распекал его, работников леспромхоза, за чью нерадивость ему приходилось отвечать, и напоследок – самого себя.
Каждый нагоняй, вне зависимости от его категории, Чеусов отмечал по-своему: запирался у себя дома и пил в одиночку – назло управляющему, который не брал в рот спиртного и считал поэтому, что все человеческие пороки, и в том числе главный – невыполнение плана, – происходят от пьянства. Выспавшись, директор с новой энергией окунался в работу и уж больше не заглядывал в стакан до очередного нагоняя.
Злой и непримиримый, он разъезжал по лесопунктам, бранился, требовал, распекал участковых руководителей, перекладывая на их голову ту часть трестовского нагоняя, какую каждый из них, по его мнению, заслужил. Чеусов по три дня не спал сам и другим не давал спать. Девизом его работы было: «Давай! Давай!» Он думал лишь о текущем дне. Сегодня леспромхоз выполнил вывозку – и хорошо! А сколько он вывезет завтра – об этом завтра и голову будем ломать. Заглядывать вперед Чеусов не любил, не умел, и хотя на словах признавал пользу планируемого труда, но в глубине души считал, что в таком сложном деле, как руководство леспромхозом, работа которого зависела не только от людей и механизмов, а также от не подведомственных директору леспромхоза сил природы, планирование вообще невозможно. Чеусов любил говорить:
– Бог даст день, а лес даст кубики!
В конце второй недели работы Костромина в леспромхозе морозным утром в Сижму на легких расписных саночках приехал секретарь райкома Иван Владимирович. Он сам отпряг лошадь и сдал ее конюху, строго-настрого приказав оберегать саночки от посягательств сижемской детворы, которая всему району была известна своей страстью вырезать перочинными ножами инициалы на чужом добре. На крыльце конторы Иван Владимирович поискал глазами веник, чтобы обмести снег с высоких, обшитых кожею валенок. Не обнаружив веника, он потер одну ногу о другую, постучал носками валенок о косяк двери и вошел в контору, на ходу отщипывая иней, намерзший на ресницах.
Чеусов, извещенный о приезде секретаря райкома, встретил его в коридоре и гостеприимно распахнул дверь своего кабинета. Директор леспромхоза давно знал Ивана Владимировича, они были на «ты», раза два в году вместе охотились. Когда Чеусову доводилось приезжать в районный центр, он всегда заходил к секретарю в гости, был знаком с его женой и сыном – бойким вихрастым мальчишкой, которого Иван Владимирович прочил в женихи своей любимице Александре Романовне. Все это, однако, не помешало секретарю в прошлом году добиться на бюро райкома выговора Чеусову – за плохую работу леспромхоза. И сижемский директор не обиделся, хорошо понимая, что охота – это одно, а выговор – совсем другое. Чеусов уважал Ивана Владимировича за его спокойствие, обстоятельность, разносторонний житейский опыт и меткую стрельбу по уткам влет – за все те качества, каких сам директор был лишен и совокупность которых он определял одним словом «душевность».
– Опять внимание Сижме? – шутливо приветствовал Чеусов секретаря райкома. – Не приезжал в Сижму осенью, когда леспромхоз план выполнял и ругать директора было не за что!
Иван Владимирович не уклонился от упрека:
– Не научился еще во все передовые предприятия заглядывать, успеть бы отстающие посетить: район-то почти равен Бенилюксу!.. Ну, как лес рубишь?
– Лес рубим – щепки летят! – туманно ответил директор и похвастался: – Теперь у Сижмы главный инженер есть, диплом с отличием!.. Позвать?
– Пусть инженер пока работает, – сказал Иван Владимирович. – Поедем вдвоем, на… щепки посмотрим, а вернемся – побеседуем и с твоим отличным инженером.
Секретарь и директор объехали два лесопункта на магистральной дороге, побывали на поточных линиях и в поселках. Иван Владимирович беседовал с рабочими, мастерами и парторгами участков, заходил в жилые дома, столовые и магазины. Его интересовало и то, как идет строительство индивидуальных домов, и почему не состоялся киносеанс в прошлое воскресенье. В общежитии холостяков секретарь, спросив разрешение, приподымал на койках уголки одеял, смотрел на простыни.