Костромин пожал плечами:
– Я ничего не имею против Осипова. Я только против создания каких-то привилегированных, инкубаторных условий для него. Пусть работает в тех же условиях, как и все.
– Там видно будет, – примирительно сказал директор. – Осипова я к вам пришлю, познакомитесь. Вы только особенно не поддавайтесь ему: он у нас прожектер и все носится с какими-то идеями экономии и утилизации древесины. Пытался и меня обратить в свою веру, да я старый рутинер – ничего у него не вышло.
– Хорошо, – вслух подумал Костромин. – Послезавтра с утра займусь Осиповым, а завтра поеду на поклон к Настырному.
Директор и инженер вместе вышли из конторы.
Громкоговорители ничего не хотели знать о скверном настроении руководителей леспромхоза и, захлебываясь от старания, передавали плясовую. Слышно было, как за тысячу километров от Сижмы, вкладывая в танец всю свою душу и не скупясь на подметки, плясун дробно стучал каблуками, – должно быть, общительный был человек и веселый, план свой всегда перевыполнял, не то что Костромин с Чеусовым…
– Эк его разобрало! – простодушно удивился Роман Иванович и вкрадчиво предложил: – Может, зайдем ко мне, отметим нагоняй? Надоело в одиночку.
– Спасибо, – сказал Костромин, – что-то не хочется. Как-нибудь в другой раз.
По занесенной снегом поселковой улице шли рядышком директор отстающего леспромхоза и его заместитель – «старая шляпа» и «злостный неплательщик», если верить управляющему трестом. Костромин невольно соглашался с характеристикой Чеусова, данной Дедом Морозом, – но значило ли это, что управляющий был прав и по отношению к нему?..
Роман Иванович старательно месил снег и как ни в чем не бывало рассказывал об охоте в Кокшинских нетронутых лесах. Рассказывал он не очень правдоподобно, и Костромин ему не верил. Впрочем, Чеусов и не заботился, кажется, чтобы ему верили. Инженер хорошо видел, что Роман Иванович рассказывает для того, чтобы только не молчать и не думать о нагоняе Деда Мороза.
«Вот таким болтуном поневоле скоро станешь и ты!» – испытывая презрение к себе, думал Костромин, со злой тщательностью обметая на крыльце своего дома снег с валенок, словно вместе со снегом хотел стряхнуть с себя и самый нагоняй, полученный от управляющего.
Софья еще не спала.
По расстроенному лицу мужа она сразу догадалась, что у него какая-то неприятность. Геннадий молча разделся, пересек комнату, бесцельно переставил книги на этажерке. Софья подошла к нему сзади, обняла за плечи:
– Что случилось? Тебя обидели?
– Ничего особенного, – небрежно ответил Костромин. – Обычный нагоняй! Оборотная сторона жизни инженера-производственника, не предусмотренная институтскими программами!
Софья представила, как бородатый Дед Мороз кричал по телефону на ее Геннадия, и поспешно отвернулась, чтобы не выдать себя.
– Посмотри, какой у Андрюшки вид во сне: будто он уже все понимает! – сказала Софья, бессознательно чувствуя, что мысли о сыне, скорей всего, могут сейчас успокоить Геннадия.
Костромин заглянул в люльку и согласился, что у спящего Андрюшки действительно такой вид, будто он все понимает.
Помолчали. Софья провела пальцем по щеке мужа и сказала:
– А все-таки ты здорово здесь похудел… Ты что, через день обедал?
Костромин поморщился от жалостливых ноток в ее голосе, но заговорил с напускной бодростью, будто ничего не заметил:
– Нет, питался я исправно. Это все от недосыпания и… главное, от уязвленного самолюбия… – Он запнулся на миг, чувствуя, что переходит установленную им для разговоров с Софьей границу, но ему надоело вдруг хитрить и прятаться от жены, и, с вызовом глядя ей в глаза, он шагнул в запретную зону: – Не сошлись мы с леспромхозом характерами! Приходится утешаться, что хоть не по стандарту все складывается. По нашим пьесам или производственным романам леспромхозу полагалось бы сразу же после моего приезда выйти в передовые предприятия. Все условия для этого налицо: новая техника и молодой, не очень ленивый инженер. А Сижма и в ус не дует – шагает своей тропкой вглубь трясины, будто и нету поблизости никакого молодого инженера… Я же говорю: не сошлись характерами!