Он перечитал все бумаги, но так и не нашел, каким путем можно вытащить Сижму из прорыва. Костромин сидел над раскрытой папкой и курил одну папиросу за другой. Ему очень хотелось именно сейчас, после ссоры с женой, найти выход из своего затянувшегося положения неудачника, чтобы Софья наглядно убедилась, как она была не права со своими преждевременными выводами о его никчемности…
И хотя Костромин не нашел все-таки никакого выхода, но уверенность в том, что жена поторопилась со своими окончательными выводами, прочно жила в нем.
– Спешите, Софья Алексеевна, спешите! – вслух проговорил Костромин, выключил свет в кабинете и подошел к окну.
Крупная луна в рыжеватом мешочке тумана – к морозу – сторожила пустынную улицу поселка. На освещенных скатах крыш снег лежал оранжевый, а на затененных – отливал студеной синевой. Поселок спал, только слева от конторы бессонно светились огоньки депо, а справа – механической мастерской.
В накуренном кабинете было душно, и Костромин открыл форточку. Молочно-белый морозный воздух крутой струей ударил в комнату, тяжело пал книзу, завихрился и густым облаком задернул окно с бессонными огоньками – отрезал инженера от всего внешнего мира, оставил с глазу на глаз с самим собой.
…Совсем по-иному представлял он себе приезд Софьи. Не успев даже освоиться на новом месте, она накинулась на него с расспросами, обидела непрошеной жалостью, требовала, чтобы он немедленно покаялся перед ней и признался в своей беспомощности. Костромин перебрал в памяти весь недавний разговор с женой, и хотя теперь многое из того, что он говорил, показалось ему мелочным и не совсем справедливым, но от главного – от права не посвящать Софью в свои производственные неудачи – он не отказывался и сейчас.
Ну зачем ей так понадобился весь этот разговор? Неужели Софья еще настолько наивна, что считает, будто могла бы ему помочь? Что она тут может сделать, если он, инженер, и то ничего не в состоянии придумать!..
Костромин долго стоял в темном кабинете перед затуманенным окном. Разговор с женой живо напомнил ему близкое прошлое: Ленинград, институт, мечты о работе. Сегодня впервые за последние полтора месяца он взглянул на себя, на свои неудачи глазами недавнего выпускника института, полного надежд и веры в свои силы и знания. Взглянул – и понял, что дальше так продолжаться не может…
«Да, вот как она, жизнь, оборачивается, дорогой мой Геннадий Петрович!»
…А Софья после ухода мужа почувствовала вдруг сильную усталость, как после долгой, утомительной и безрезультатной работы. Она присела на стул с ощущением какой-то большой пустоты не только вокруг себя, но в себе самой. Было такое чувство, будто она куда-то стремилась, спешила изо всех сил, а когда добралась до цели – ей сказали, что она не нужна.
Потом проснулся Андрюшка, который всегда спал хорошо, а сегодня что-то капризничал: видимо, уже начинал сказываться в нем трудный отцовский характер… Софья дала ему грудь, и ей доставило странное, незнакомое прежде удовольствие, что этот маленький человечек, очень похожий на Геннадия, так беспомощен и зависим от нее. Кормление, как всегда, успокоило ее, и, пеленая сына, она уже чувствовала себя почти счастливой.
Софья думала: сколько же за полтора месяца вытерпел здесь Геннадий со своим повышенным самолюбием, чтобы так забыться перед ней и наговорить кучу нелепостей! Ей стало больно за него. Она не оправдывала мужа, ей хотелось только лучше понять его…
Раздался стук в дверь, и Софья вторично увидела косолапые Никишины валенки.
– Что, и меня вызывает к телефону управляющий? – спросила она.
Но строгий Никиша не склонен был шутить при исполнении служебных обязанностей и молча вручил листок. Заинтересованная Софья развернула листок и прочла перевранную телеграфом свою собственную телеграмму о выезде, посланную из Ленинграда двенадцать дней назад.
– Кажется, теперь я действительно приехала! – вслух сказала Софья и положила телеграмму посреди стола, на видном месте, чтобы и Геннадий мог посмеяться и получить хоть маленькое удовольствие в их не очень веселой сижемской жизни.
Ложась спать, она повесила в дальний угол шкафа свое праздничное синее платье с кружевным воротником, которое носила все дни после приезда, а на завтра приготовила себе скромное серое платье, в каком раньше ходила на работу.