– Наконец-то отыскали к нам дорогу! – приветствовал инженера Настырный, поднимаясь из-за стола.
Только теперь, вблизи, Костромин увидел, насколько высок начальник Медвежки. Костромин сам был росту выше среднего, но рядом с Настырным казался подростком. «Метров до двух вымахал, чертушка!» – прикинул инженер. Он представил себе, как смешно, наверно, выглядит сейчас со стороны: стоит возле великана и снизу вверх засматривает ему в лицо. Костромин нахмурился, машинально отступил на шаг и сказал требовательно:
– Показывайте свое хозяйство. Все, что у вас есть, показывайте!
Настырный повел инженера в лес, показал свои поточные линии. Нигде ничего особенного, необычного Костромин не отыскал. Не увидел он и спешки, лихорадочной торопливости, заметного желания во что бы то ни стало обогнать другие лесопункты. Люди спокойно делали привычную, освоенную работу: электропильщики валили лес, сучкорубы обрубали сучья, трелевщики – трелевали. Даже самый вид рабочих Медвежки как бы говорил: «Все это очень просто. Попробуйте – и убедитесь!»
Успевали здесь не потому, что знали какой-то особый секрет, открытый Настырным. Все было и проще, и сложней. Костромин не нашел в Медвежке давно уже примелькавшихся ему на других лесопунктах помех в работе: высоких пеньков на волоках, сырых газогенераторных дров для «котиков», перебоев в подаче тока электропилам. Медвежцы привыкли к размеренному труду изо дня в день, без затяжной «раскачки» в первой половине месяца и обессиливающей штурмовщины – во второй.
Трудно было один раз наладить дело, пустить лесопункт на полный ход, а потом оставалось только следить – чтобы нигде не тормозило и все винтики были на своем месте.
– Илья Семенович, а с чего вы начали, когда возглавили участок? – делано равнодушным голосом спросил инженер.
На миг у него даже сердце учащенно забилось от волнения. Вот сейчас Настырный раскроет ему свой секрет, и он по образцу Медвежки перестроит весь леспромхоз.
– С чего начал? – усмехнулся Настырный, нагибаясь и подальше оттаскивая от трелевочного волока кабель, чтобы его не задел трактор. – Между прочим, после Следникова вы первый, кто меня об этом спрашивает… Когда я начинал работать, в лесу и слыхом не слыхали о поточных линиях. Лесозаготовки велись мелкими бригадами, разделения труда в бригаде почти не было – и в результате электропила работала в день два-три часа, а остальное время лежала на пенечке… Человек я, надо вам сказать, недоверчивый… – Настырный запнулся, точно боялся, что Костромин посчитает его заявление хвастовством. – Да, недоверчивый! – упрямо повторил он. – И особенно не люблю, когда разные специалисты пугают новичков спецификой своего труда и прочими там традициями. На мое счастье, никаких лесных традиций я не знал и к делу подошел попросту: раз пила в рабочие часы на солнышке греется – значит, непорядок. Взял да, недолго думая, укрупнил бригады, освободил мотористов электропил от подсобных работ – и выработка сразу пошла в гору. Вот и все. Потом, конечно, пришлось заниматься и другими вещами, но начал я именно с этого.
«Укрупнил бригады и освободил мотористов от подсобных работ», – повторил про себя Костромин и насупился. Не помог ему Настырный! Сегодня этим путем уже нельзя было идти: сквозные бригады на поточных линиях и так были крупные, по тридцать – сорок человек, и мотористы электропил подсобными работами не занимались. Новое время – новые песни…
– Скажите, а вы никогда потом не жалели, что сменили профессию? – спросил инженер, чувствуя, что он все-таки плохо понимает Настырного, не видит его «потолка».
– Нет, не жалел, – тотчас, как о давно решенном вопросе, сказал Настырный. – Первый успех меня прямо приподнял. Увидел я, какой в лесу непочатый край для всякой выдумки, смекалки. Это ведь всегда бывает в каждом молодом деле, а лесозаготовки у нас сейчас, может быть, самое юное дело в стране. Хотя лес и рубили тысячи лет, но настоящей промышленностью лесной промысел только теперь становится… Да и со строительством я тоже не порываю: этим летом потянем железнодорожную ветку на Кокшу…
Настырный махнул рукой в сторону горного отрога, проглядывающего длинным дымчато-сизым облаком между верхушками деревьев. Прославленный своим корабельным лесом Кокшинский отрог был виден отсюда гораздо отчетливей, чем из Сижмы.
Лес в верховьях Кокши никак не поддавался освоению, десятки попыток не привели ни к чему. Срубить дерево было нетрудно, но вывезти – непосильно тяжело. Кокшинский отрог никак не давал оседлать себя лесовозными дорогами, а сплав по бурной, порожистой Кокше возможен был лишь в нижнем течении реки, где корабельный лес был уже сильно разбавлен мелколесьем.