Эти редкие минуты быстро проходили, и Софья видела, что поддакивать мужу тогда, когда он был не прав, хитрить и подлаживаться к нему, чтобы только сохранить видимость дружной семейной жизни, было не в ее обычае. Она с детства не любила потакать своим и чужим слабостям и давно уже пришла к выводу, что взаимные скидки и амнистии ведут ко лжи и убивают настоящую дружбу. С запоздалой проницательностью Софья поняла сейчас, почему у нее в жизни было не так уж много настоящих друзей, преданных ей не только в счастье и радости, но и в дни беды, неудач, в житейскую пургу и непогодицу…
Софья не боялась, что теперешняя размолвка с мужем может перерасти в окончательный разрыв. Во-первых, она была убеждена, что размолвка у них временная и случайная, а во-вторых, если на то пошло, она не очень-то страшилась и разрыва. Она не чувствовала себя слабой, беззащитной, муж не был для нее единственной зацепкой в жизни; и если он решился бы пойти на разрыв, она не стала бы его удерживать. Софья твердо знала, что всегда сможет прокормить себя с сыном, и страха перед будущим у нее не было.
Ей тяжело было другое. Чуть ли не впервые в жизни Софья чувствовала себя сейчас одинокой, никому, кроме Андрюшки-несмышленыша, не нужной. Софье не хватало внимательных глаз учеников, устремленных на нее на уроке, веселых, раскатистых звонков, репетиций драматического кружка, заседаний педсовета, где она как равная сидела рядом с седыми опытными учительницами и вершила судьбы школьников.
Положение домашней хозяйки все больше тяготило Софью. Она не могла простить Геннадию, что тот ни разу не поинтересовался, собирается ли она работать или решила вот так всю жизнь заниматься уборкой квартиры и стряпней…
Софья замкнулась в себе, затаив обиду на мужа.
Успех Осипова заставил встрепенуться мастеров на других поточных линиях. Но полностью укомплектовать свои бригады обрубщиками сучьев, не говоря уже о скользящих рабочих, сами мастера, без помощи начальников лесопунктов, не могли. А потревоженные мастерами начальники обратились к директору, требуя дополнительных рабочих.
– На кой черт мне такая рационализация! – возмущался Чеусов. – Было по четыре обрубщика сучьев на пилу – стало по семь. Да удвойте мне количество рабочих в леспромхозе – я план вручную выполню, а не то что электропилами. Не по тому пути вы пошли, Геннадий Петрович!
Костромин возражал:
– Надо не только принимать новых рабочих, но главным образом перераспределять старых, уже работающих. Ведь у нас треть людей занята на подсобных работах: есть лишние рабочие на нижнем складе, в поселке, на дороге.
– Хороши лишние! – фыркал директор. – Вам дай волю, так вы и чистку дороги в подсобные работы определите. Как хотите, Геннадий Петрович, а с дороги я больше ни одного рабочего не дам, ищите где хотите!
Чеусов в эти дни уже начинал жалеть, что в Сижму прислали инженера, который имел диплом с отличием. По мнению Романа Ивановича, этот повышенный диплом не давал Костромину покоя, заставлял молодого инженера из кожи вон лезть, чтобы только удивить всех и придумать что-нибудь такое, чего в Сижме никогда не видели. Директору пришлось изменить свое мнение о Костромине как о человеке скромном и уживчивом, каким он его считал раньше. «Словно подменили нашего инженера, – думал Чеусов. – Склочный оказался на поверку человек, хуже Осипова!»
День ото дня Костромина все больше возмущало, что в механизированном леспромхозе, оснащенном по последнему слову техники, добрых полтораста человек, то есть почти двадцать процентов всех рабочих, занимаются ручной обрубкой сучьев. В этом он видел укор и себе лично как инженеру, и всей лесной технике, которая до сих пор не сумела механизировать такую простую и в то же время такую трудоемкую работу, как обрубка сучьев. Порой он ловил себя на том, что согласен с мнением румяной Нади-Лены: заставить бы неторопливых изобретателей недельку-другую порубить сучья топорами, так быстро бы изобрели сучкоруб!
О скользящих рабочих для ближних поточных линий Костромин особенно не беспокоился. Миша Низовцев обещал найти еще пять-шесть человек, кроме того, соглашались перейти на производство две девушки, работающие в столовой. Но как быть с остальными поточными линиями – инженер не знал. Сильно удивил Костромина начальник лесопункта на Восемнадцатом километре. В разговоре по телефону он сказал: