– Вот и напишите такую статью, – предложил Иван Владимирович.
– А что, и напишу! Только в свое время. Сейчас я еще не чувствую себя вправе учить других.
Иван Владимирович искоса посмотрел на инженера, словно хотел определить, скоро ли тот почувствует, что обрел это право. В разговор вмешался Следников:
– Тут есть и другая сторона дела. Газету со статьей Усатова мне в санаторий послал Настырный, и я прочитал ее дважды: свободного времени в санатории много было. Больше всего в статье мне не понравилась ее подспудная мысль, вернее – интонация. Наружу она нигде явно не прорывается, но чувствуется всюду. Неужели вы не заметили этого? Представьте себе, на тридцать третьем году советской власти Усатов все еще удивляется, какая она хорошая, советская власть! А чему тут, собственно, удивляться? Власть – наша, своя, отцы ее ставили, мы крепили и отстояли, когда Гитлер на нее замахнулся. Не понимаю, как можно удивляться, что советская власть – хорошая, когда она просто не имеет никакого права быть плохой, а год от году должна хорошеть еще больше. Наши достижения вошли уже в плоть и кровь, стали повседневным бытом, а Усатов смотрит на все это как бы со стороны и даже снизу вверх. Смешно, ей-богу! Мы все живем в пятидесятом году, и Усатов вместе с нами живет, а глаз свой зачем-то забросил в двадцатые годы, оттуда смотрит на сегодняшний день и всему удивляется. До того доудивлялся человек, что даже не замечает, что сам же стоит в одном ряду с нами и, следовательно, удивляется сам себе, какой он замечательный и как много сделал, а это просто уже нескромно. Ну, удивился бы еще про себя, шут с ним, а он статью в газету пишет и хвастливое самоудивление свое несет в народ. Я после чтения этой статьи даже глупее себя почувствовал, ей-богу!
Следников посмотрел на Ивана Владимировича и Костромина, опасаясь, не подумают ли они, что он гордится своим умом. Нет, кажется, ничего такого они не подумали: Костромин даже кивнул ему головой, соглашаясь с ним, а Иван Владимирович слушал внимательно, и только в правом, ближнем к Следникову, глазу вспыхнула веселая искра и уж не гасла, пока замполит не кончил своей речи.
– Прочитаешь такую статью, – продолжал Следников, – и впору нос задирать или вытаскивать из супа лавровый лист и мастерить себе венок! Сделано, мол, много, теперь можно и отдохнуть. Такая статья не нацеливает на дальнейшую работу и борьбу, а только по головке гладит. Правильно Костромин рассказывал об этом.
Следников замолчал, сердитый на себя за то, что говорил запальчиво и хуже, чем хотелось бы. Лучшие мысли и слова всегда приходили к нему позже, и он каждый раз подолгу переживал свои выступления, особенно перед людьми, которых уважал.
– Разделали вы Усатова под орех, – задумчиво сказал Иван Владимирович, и нельзя было понять, выражает ли он этим сожаление, что представитель райкома оказался не на высоте, или доволен тем, что в его районе живут и работают такие проницательные люди, как Костромин и Следников.
– А о самом Усатове, – опять заговорил Следников, – позвольте сказать одно: я его даже особенно не виню. Ну подумайте, что ему остается делать? Прислали человека на отстающий лесопункт, требуют, чтобы добился перелома в работе. Современных лесозаготовок он толком не знает. Я вот четыре месяца работаю в леспромхозе и то лишь сейчас начинаю понимать, что к чему. А Усатов, или вообще любой уполномоченный, который разъезжает по отстающим предприятиям, просто не имеет возможности как следует узнать работу каждого: сегодня он в леспромхозе, завтра – в рыбацкой артели, а послезавтра – в колхозе. Я ведь сам таким уполномоченным был, на собственной шкуре все это испытал…
Следников улыбнулся, вспомнив время, когда был уполномоченным.
– Ну да я человек хитрый! Приеду бывало на место и сразу отзову парторга в сторонку и говорю ему: так, мол, и так, ничего я в вашем деле не понимаю, срок командировки у меня такой-то – за что мне лучше взяться, чтобы и вам польза была, и я не бездельничал? Некоторые только глазами моргают от удивления: никогда еще таких лихих уполномоченных не видывали! Думают, что это с моей стороны ловкий ход и я еще хитрей, чем есть на самом деле. Но в конце концов мы всегда договаривались, и когда уезжать приходилось, так еще просили, чтобы в следующий раз опять меня к ним послали… А другие, не такие хитрые, как я, хотя тоже ничего не знают, но никогда не спросят, боятся уронить свой высокий авторитет. И заметьте, чем меньше знают, тем больше надуваются от сознания своей важности. Так индюком надутым и расхаживает такой человек по предприятию. Конкретной помощи от него мало, местные работники его побаиваются и только ждут не дождутся, когда наконец он уедет.