Замполит вдруг всем телом повернулся к Ивану Владимировичу и, глядя ему в глаза, быстро спросил:
– Вы не считаете, что я говорю ересь? Прямо, без дипломатии! Мы же все здесь хотим только пользы для дела.
Иван Владимирович усмехнулся неожиданной выходке Следникова, а Костромин по каким-то мелким и неразделимым признакам – по интонации голоса замполита, по блеску его глаз, по неловкому, как бы отстающему от слов, жесту – вдруг как-то разом угадал всего Следникова, именно не узнал, а угадал. Такие случаи бывали с Костроминым и раньше. Отдельные разрозненные черты незнакомого человека откладывались в его сознании, но весь характер был ему еще неясен, а потом, всегда вот так же, как сейчас, разом, он видел вдруг этого человека всего целиком, до мельчайшего закоулка его души, видел его «потолок» и мог предположить не только то, что этот человек уже делал раньше, но и как тот поведет себя в новой обстановке и что совершит в будущем. Насколько Костромин мог проверить, жизнь всегда подтверждала эти его предположения.
Инженер смотрел в открытое, как бы настежь распахнутое перед людьми, лицо Следникова и думал, что сам не смог бы вот так говорить с секретарем райкома. Костромин поймал себя на мысли, что он воспринимает секретаря лишь как силу, призванную направлять и контролировать его работу, а Следников, наверно, и Ивана Владимировича видел в одном ряду с собой, разве только немного впереди. Для него секретарь был командиром, ведущим его в бой, а для Следникова – старшим офицером, делающим с ним одно общее дело. Костромин, конечно, и сам понимал, что они с Иваном Владимировичем делают общее дело, но это было для него на втором плане, а на первом – отношение секретаря к нему: служебное, личное и всякое иное. Для Следникова же любой, даже самый большой начальник был прежде всего его товарищем по работе, собратом, а уже потом – начальником и руководителем.
Такое отношение не вело к панибратству. Оно приучило Следникова чувствовать все недостатки и недоделки нашей жизни как свои собственные. Замполит считал себя лично ответственным за все, что происходило вокруг, и привык сам распутывать все узлы, не дожидаясь, пока их развяжут для него другие.
Костромин теперь совсем перестал жалеть, что вместо пожилого, опытного замполита, который был бы ему наставником, в Сижме работает похожий на комсорга какого-нибудь института Следников. Все в Следникове стало вдруг мило инженеру: его несолидность, обезоруживающая простота, которую он почему-то именовал хитростью, даже недовольство замполита своим ораторским искусством.
Чувствовалось, что со Следниковым можно заговорить о самом сокровенном, и Костромину, хотя он не любил никого вмешивать в свои личные дела, показалось, что он мог бы все рассказать замполиту о своих отношениях с Софьей. В Следникове было много того, что народная наблюдательность приписывает сердцу. Такие люди очень чувствительны ко всякой несправедливости, и чужая беда их задевает больше, чем своя собственная.
Костромин не чувствовал в себе самом этой беспокойной способности и с невольным уважением посмотрел на замполита. Зная из недавней речи Следникова, насколько тот не любит «удивленных» жизнью людей, Костромин все-таки удивился сейчас ему – хорошо, без зависти удивился душевному богатству этого человека. Его радовало, что рядом с ним живет и работает человек, который всегда скажет ему правду, и Костромин дал себе слово верить правде, исходящей из уст Следникова, какой бы горькой и обидной для его самолюбия эта правда ни была…
– Ну так как же, Иван Владимирович, – переспросил Следников, – ересь я говорю или нет?
– Вы несколько преждевременно обобщаете свой небольшой опыт по части уполномоченных, – сказал секретарь. – Тут многое от человека зависит.
– Согласен! – подхватил замполит. – Согласен, что многое зависит от характера и способностей уполномоченного. Встречаются в жизни такие толковые люди, которые, ничего или очень мало зная о предприятии, быстро, однако, осваиваются на новом месте и могут принести великую пользу. Зачем за примером далеко ходить, взять того же Настырного, хотя он и не уполномоченный! Но ведь это уже требует таланта, и большого таланта! И если уж на то пошло, то просто невыгодно использовать таких людей в качестве уполномоченных. А большинство – середнячки вроде Усатова или меня. Вот и начинают ловчить: то лесосеку выберут с хорошим лесом, а то и просто цифру в сводке подправят… Я так думаю: устарел уже сам метод посылки на отстающие предприятия всех этих уполномоченных, особых представителей и прочих толкачей. В известном смысле такой метод является просто-напросто пережитком… военного коммунизма! Не исключена такая возможность! Продразверстку давно отменили, а уполномоченные каким-то непонятным образом уцелели до сегодняшнего дня!.. Вы не смейтесь, я тут близко к правде подошел… А не лучше ли, вместо того чтобы на короткий срок присылать уполномоченного, который производства не знает и все равно полной ответственности за состояние дела не несет, – не лучше ли укрепить само производство? Не отпадет ли тогда всякая необходимость в каких бы то ни было толкачах?