Уржумцев повеселел и решил уже, что все его треволнения позади и он наконец-то выкарабкался из той житейской ямины, в которую сам же и свалился. Но тут Таня обогнула клумбу, увидела его в окне и помахала ему пустой лейкой. Весело и небрежно так помахала! Уж лучше бы она не махала ему вовсе и не испытывала свою судьбу. Весь вид у нее был такой, будто она отродясь не знала за собой никакой вины, а он просто обязан был простить ей и старые письма, и все-все, что она еще натворит в будущем. И разом помрачневший Уржумцев заподозрил, что так оно и будет, и снова ожесточился душой – не так даже против жены, как против себя самого.
Зачем он себя-то обманывает? Ведь совсем не понять Таню он стремился, а скорей оправдать ее любой ценой. А насчет логики… Хороша логика: еще полчаса назад эти же самые письма вопили о Танином вероломстве, а теперь он чуть ли не благодарить Таню навострился за то, что сохранила она эти письма. Вот так логика…
«Слабак ты! – обругал себя Уржумцев. – Она вон какие штуки вытворяет и совсем с тобой не считается, а ты как любил ее – так и любишь. Где же твоя самостоятельность? Самолюбие твое где?»
Он забоялся, что из-за этой позорной своей слабости никогда не сможет трезво судить о Тане, а навек обречен своей любовью видеть все ее поступки в розовом всепрощающем свете. Прежде эта его прикованность к Тане радовала Уржумцева, сулила ему долгое и безоблачное счастье, а теперь показалась обидной и унизительной. И вся его любовь к Тане, которой он привык гордиться и считал самым ценным из всего, чем одарила его жизнь, – теперь предстала перед ним как затяжное и постыдное его безволие…
Уржумцев и не заметил, как Таня вошла в дом.
– Мамочки мои, посуду вымыл! – крикнула она из кухни. – Саш, ты у меня просто образцово-показательный муж! – Таня позвякала тарелками, насмешливо хмыкнула. – Перехвалила я тебя, придется перемывать: холодной водой мыл, а на плите целый чайник горячей стоит. Эх ты… судомой!
Она еще пыталась шутить! Уржумцев загорелся желанием покончить все разом: пойти сейчас к ней на кухню и, не таясь, выложить всю свою обиду. Он уже шагнул к кухонной двери, но тут же замер посреди комнаты, будто налетел на стену. Нет, это будет слишком жестоко. Раз она до сих пор ничего не сказала ему про Андрея – значит просто не готова еще к этому. И пойти сейчас – вломиться без спросу ей в душу… А дальше? Как они тогда жить будут? Он и сам не знал, чего тут у него было больше: дальновидной предусмотрительности или снова неподвластная ему любовь заговорила в нем и сковала злую его решимость…
– Саш, ты чего кислый такой? – спросила Таня, выглядывая из кухни.
Уржумцева всегда удивляло умение Тани с первого взгляда безошибочно угадывать душевный его настрой. Ему еще ни разу не удалось прикинуться перед ней веселым и беспечным, когда что-либо беспокоило его – чаще всего неполадки на работе. Эта способность Тани – так хорошо понимать его – и радовала и пугала Уржумцева: он чувствовал себя перед ней как бы распахнутым настежь. Прежде он утешал себя тем, что это Танина любовь к нему делает ее такой зоркой. Мало ли что мерещилось ему прежде! А теперь он терялся в догадках, что помогает ей видеть его насквозь. Может, она от природы такая востроглазая – кто их, глазастых женщин, разберет?..
– И чего надулся как мышь на крупу? – не унималась Таня. – Учти, тебе это никак не идет. Если б ты всегда был такой кислятиной – я бы за тебя и замуж не пошла!
Все шутит… Она упорно играла себя прежнюю – веселую и счастливую жену, какой он считал ее раньше. И надо отдать ей должное – убедительно играла. Но теперь Уржумцев ей не верил. И хотел верить – да не верилось ему.
– Сижу без папирос, – соврал он, чтобы сказать хоть что-то.
– Возьми за зеркалом. Как знала, купила сегодня. Все-таки жинка у тебя ничего, хозяйственная!
«О папиросах она помнит, – подумал Уржумцев со сложным чувством непрошеной благодарности к Тане и незатихающей обиды на нее. – По пустякам она добрая…» Он нарочно пытался ожесточить себя против Тани, чтобы не поддаться невольной этой благодарности и так дешево, за пачку «Беломора», не простить ей все те горькие минуты, что пережил он сегодня.
Таня стояла на пороге кухни и повязывала свой кокетливый рекламный фартучек. Уржумцев покосился на нее – и сердце у него защемило, будто прощались они перед долгой разлукой. Он только понять не мог, кто из них кого покидает.
Ему трудно было сейчас не только говорить с Таней, но даже смотреть на нее. Из боязни выдать себя, он прошел на веранду, бухнулся в качалку и закрылся от Тани газетой.
От клумбы шел тревожный запах роз, тонкий, чуть кисловатый – резеды, бесхитростный леденцовый запах душистого горошка. Как всегда вечером, цветочные запахи не смешивались, жили каждый сам по себе, а остывающий воздух делал их только чище и крепче.