Все за столом положили ложки, один лишь Пшеницын, любящий поесть, по-прежнему уплетал борщ за обе щеки, но и он косил глазом в сторону Алексея, чтобы не пропустить ничего интересного.
– Прежде всего, работать здесь мы больше не будем, завтра с утра переезжаем на новое место. Это первое, – сказал Алексей, и Нюся, пересевшая поближе к нему, загнула на руке мизинец.
К столу подошла Варя с саженью на плече. Возвращаясь на стан, она еще издали услышала голос Алексея, но той радости, которую его приезд доставил бы ей утром, сейчас не было. И почему все заветное в нашей жизни припаздывает? Кому это надо?..
Алексей стоял на виду у всех, рослый, уверенный. Он подстригся в городе, и вверху загорелого лба и у висков обнажилась узкая полоска белой кожи. Варе он показался сейчас немного незнакомым и даже чужим.
Ей вдруг очень не понравилось, что он такой красивый и все видят это: недаром Нюся так близко подсела к нему и не спускает с него глаз. Пусть Алексей был бы красив лишь для нее одной, а другие чтоб его красоты не замечали. «Глупая я еще, ох и глупая же!..» – подумала Варя, но легче на душе от этого не стало.
– Второе… – сказал Алексей и, увидев Варю, приветственно взмахнул рукой и крикнул через стол: – Здравствуй, Варюша!
Взмах руки показался Варе небрежным, а в нарочито громких словах Алексея ей почудилась насмешка и тщеславное желание оповестить всех не только об особых их отношениях, но и о том, что главенствует он, а она безропотно подчиняется. Сами видите: он задерживается в поездках сколько хочет, а она покорно его ждет.
Все трактористы повернулись к ней, а Пшеницын, продолжая есть, попробовал взглянуть на Варю, в то же время не выпуская из виду и Алексея. Но это ему не удалось, так как бригадир и учетчица стояли слишком далеко друг от друга. От напряжения Пшеницын поперхнулся и возмущенно закашлял. Варя видела, что и другие недовольны ее приходом, помешавшим услышать от Алексея важную новость, и рассердилась, но не на трактористов, которые были недовольны ею, а на Алексея.
– Здравствуй… добрый молодец! – Федосьиными словами ответила она, и Нюся недоумевающе хмыкнула, а кухарка одобрительно закивала головой, думая, что Варя послушалась ее совета и, не откладывая дела в долгий ящик, начинает прибирать бригадира к рукам.
Алексей нахмурился и сказал, не глядя на Варю:
– Нас сменяет бригада Карпенко, это второе.
Нюся, выслуживаясь, загнула безымянный палец, а Пшеницын отодвинул миску с борщом и завопил:
– Неправильно это! Мы землю готовили, а чужой дядя станет лес сажать. Плохая у них выйдет лесополоса – на нас свалят, а хороший лесок вырастет – вся слава им… Протестовать надо!
– Протестовать! – неожиданно поддержала тракториста Нюся. – Не уедем отсюда, и точка!
Нюся кричала, размахивая рукой с двумя зажатыми пальцами. И потому ли, что размахивать рукой с зажатыми пальцами было неудобно, или еще по какой причине, но только голосу Нюси не хватало убежденности в своей правоте, и Варе казалось, что шумит она лишь для того, чтобы обратить на себя внимание Алексея.
– Третье… – торжественным голосом сказал Алексей, и Нюся сразу же перестала возмущаться и послушно загнула средний палец. – Много было желающих, но дирекция лишь нам доверила поднимать залежь под лесопосадки на Сухой Пустоши!
– Ну и что из того? – удивился Пшеницын, грустными глазами поглядывая на остывающий борщ. – Я всю эту Пустошь вдоль и поперек исходил. Скучнейшее место: там даже суслики не живут.
– А то, Федя Адмирал, – посмеиваясь, объяснил Алексей, – что Сухая Пустошь будущей весной станет берегом моря.
– Моря? – ошарашенно переспросил Пшеницын. – Какого моря?
– Нового… – Алексей покосился на безучастную Варю. И чего она злится? – Название еще не придумали – в общем, вроде Цимлянского.
Пшеницын привстал и недоверчиво осмотрелся вокруг, желая удостовериться, что его не дурачат. При мысли, что уже завтра вечером он будет расхаживать по берегу моря – пусть пока еще безводного, – Пшеницын так широко и радостно заулыбался, что, глядя на него, сначала прыснули смешливые девчата-прицепщицы, потом Алексей, а за бригадиром и все остальные. Хмурая Варя и та усмехнулась.
– Мо-оре-е!.. – завопил Адмирал и со всех ног кинулся к палатке-кубрику, на бегу вынимая ключ от своего сундучка, о содержимом которого в бригаде ходили самые противоречивые слухи.
Когда через минуту Пшеницын, подбоченясь, вышел из палатки, на голове его чертом сидела белая фуражка – малость тесноватая, но зато самая настоящая морская, и даже с «крабом».