– Ты в городе мороженое ел?
– Ел… А что? – опешил Алексей.
– Эскимо?
– Нет, с вафлями.
Нюся во все глаза смотрела на них, не понимая, что происходит.
– А с кем ел? – продолжала выпытывать Варя, не давая Алексею опомниться.
– Сначала вдвоем с Карпенко были, а потом механик подошел…
– Механик не считается! – наставительно сказала Варя. – Пойдем танцевать!
Маленький тракторист проводил Варю поскучневшими глазами и склонился в гусарском поклоне перед Нюсей.
Варя с Алексеем танцевали молча. Алексей любил Варю веселой и терпеть не мог, когда у нее был такой вот, как сейчас, задумчивый и строгий вид, словно она все время к чему-то прислушивается или решает очень важную для себя и совершенно неведомую другим задачу. В такие минуты Алексей не знал, что ему делать, чувствовал себя возле Вари лишним и даже немного побаивался ее.
Меж тем веселье на «пятачке» разгорелось не на шутку. Даже Федосья, несмотря на свою неприязнь к мужскому полу, пустилась в пляс с пожилым заправщиком из карпенковской бригады. Вспомнив молодость, она лихо притопывала каблуком и все приговаривала: «Вот как плясали в наше время! Вот как!..» А Нюся танцевала с маленьким трактористом и каждый раз, сталкиваясь на «пятачке» с Варей и Алексеем, хохотала так звонко, будто ее щекотали.
– А почему мы молчим? – спохватилась вдруг Варя. – Или все слова уже сказали?
Алексей обиделся:
– Тебе скучно со мной?
– Нет, что ты! Просто странно все это…
Варе и в самом деле показалось вдруг очень странным, что всего каких-нибудь три месяца назад она совсем не знала Алексея, а теперь он стал ей так дорог. А ведь ее могли послать на работу в другую бригаду, и она сейчас тихо-мирно трудилась бы там, даже не подозревая, что разминулась в жизни с Алексеем.
– Это безобразие все время танцевать с одним человеком! – возмущались лесопосадчицы за спиной Алексея и Вари. – И как им не надоест?
– Обабился наш Алешка!.. – громко сокрушался Пшеницын.
Пестрая звеньевая предложила спеть. Пары смешались, девчата окружили баяниста.
– Алеша, идите и вы к нам, – позвала звеньевая.
– Нашли певца! – отмахнулся Алексей. – У меня козлетон!
Нюся хихикнула, радуясь унижению Алексея, а Варя благодарно сжала его руку. Алексей изучающе покосился на нее и неожиданно для себя самого сказал упрямо:
– А впрочем, давайте спробуем: может, на этот раз что и получится.
Варя выпустила его руку, и Алексей, не оглядываясь, отошел от нее. «Побоялся самостоятельность свою утерять!» – догадалась Варя. Обиды на Алексея не было. Варю только удивило, что он может обращать внимание на такие пустяки.
Хор пел не очень-то складно. Лишь один девичий голос, чистый и высокий, взмыл над песней и одиноко парил в вышине, не спускаясь к разноголосому хору, но и не в силах поднять его до себя. И может быть, поэтому, хотя песню пели веселую, Варе сделалось беспричинно грустно. Так почему-то все чаще стало приключаться с нею в последнее время, после того как Алексей вошел в ее жизнь.
Вспомнилась вдруг мать, умершая, когда Варе было всего пять лет, и старшая воспитательница детдома Раиса Петровна, которая всегда невольно всплывала в памяти Вари, стоило только ей подумать о полузабытой матери. Раиса Петровна ко всем в детдоме относилась одинаково строго и справедливо, но Варе всегда казалось, что та как-то выделяет ее, может быть даже любит, а не показывает этого лишь в воспитательных целях, чтобы никого не обидеть и не вызвать зависти. И учительницы в школе, где училась Варя, тоже были справедливые и хорошие. Но все дело в том, что и в детдоме, и в школе вместе с Варей жило и училось еще много других детей, и, разделенная поровну между всеми, маленькой Варе доставалась не такая уж щедрая доля согревающей душу ласки.
Варя и не заметила, как ушла со стана. В степи было просторно и привольно: хватило бы места для многих молоденьких учетчиц со всеми их раздумьями и воспоминаниями.
Поникшая, давно отзеленевшая трава мягко шуршала под ногами. Потревоженный Варей, от корней травы поднимался уснувший запах пресной соломы и лежалой пыли. Белой извилистой рекой раскинулся овраг, доверху налитый густым молочным туманом. Еще издали со стороны оврага тянуло строгим осенним холодком и прочной стоялой сыростью, как из погреба. Дороги в город не было видно, но она угадывалась по светлячкам машинных фар, бездумно летящим взад и вперед низко над землей.
На стане спели одну песню, шумно покритиковали друг друга и начали вторую, опять веселую.