И верную подругу Дашу заприметила Нюра в толпе. Она стояла совсем неподалеку, и на напряженном ее лице была странная, никогда ранее не виденная Нюрой смесь обиды, недоумения и настырного желания поскорей все разузнать и докопаться до самых сокровенных глубин. Вот так же, наверно, она и на своих курсах-семинарах слушала самые мудреные лекции, боясь проворонить хоть единое слово.
Даша как бы и не Нюру разглядывала, а прислушивалась к чему-то в себе. И Нюра уловила миг, когда народившееся где-то в недрах Дашиного естества презрительное осуждение выплыло наружу, затопило все ее лицо и смыло с него последние остатки былого дружелюбия. Лишь в глазах Даши забыто застыл немой вопрос. Она вроде бы боялась догадаться: не она ли сама и подтолкнула Нюру на эту преступную махинацию с проволокой своими наставлениями, когда после обеда сидели они на бревнах возле столовой? И Нюра поспешно отвернулась, чтобы без нужды не печалить самокритичную подругу: пусть уж лучше думает себе, что она тут совсем ни при чем и Нюра своим умом до всего дошла.
Ведь Дашу и так поджидает впереди нелегкое испытание, когда на ближайшем заседании комсомольского бюро станут обсуждать постыдную Нюрину персоналку. По долгу комсорга Даше придется тогда чихвостить ее вдоль и поперек. Интересно, что она тогда скажет, какую прокурорскую речугу закатит на помин ее души? Пожалуй, сгоряча Дашутка хватит через край, чтоб никто и пикнуть не посмел, будто она потакает своей подруге и выгораживает ее… Или к тому времени Нюра станет уже бывшей Дашиной подругой?
Бывшая подруга, бывший передовик да и бригадир наверняка тоже бывший. Звучит прямо как бывшая купчиха или графиня – выбирай, что больше нравится! Вот уж и в бывшие она затесалась…
– И долго ты еще будешь в молчанку играть? – терпеливо спросил Федор Николаевич. – Учти, не отмолчишься. Говори: знала ты про эту проволоку? – И добавил так тихо, что только одна Нюра и расслышала: – Оправдайся, если можешь, Уварова. Ты же совсем не виновата, если Мурманец правду говорит. Ведь так, а?
И Нюра поняла, что поспешила со своими скороспелыми упреками в адрес Федора Николаевича: ничуть он к ней не переменился и по-прежнему считает своей. Она понавешала на него всех собак и сочинила себе горемычную участь приставки к деревяшкам, а Федору Николаевичу просто обидно было, что она так глупо опозорилась. Ведь часть ее позора – и немалая часть – и на него теперь ляжет: все на запани помнят, как он расхваливал ее и ставил в пример. Другому начальнику такая оплошность как с гуся вода, а Федор Николаевич не такой. Выходит, она и тут подпортила жизнь хорошему человеку. Скоро прямо дохнуть нельзя будет, чтоб ненароком кого-нибудь не зацепить. Вот жизнь пошла!
Илюшка Мурманец старательно таращил свои маленькие глаза непонятного цвета, силясь методом гипноза внушить Нюре, что глупо ставить двоих под удар. Пусть все думают, что проволоку он самовольно спрятал, а она ничего не знала.
– Ну чего ж ты? – поторапливал он вкрадчивым лживым голосом. – Скажи, как было дело, товарищ Уварова. Пусть народ послушает.
Стоит только ей поддакнуть Илюшке, и все останется по-старому. Никто не пострадает, в крайнем случае Илюшку переведут из такелажников в сортировщики и лишат премии. Да премию ему можно и свою отдать – пусть купит свой заветный мотоцикл и посшибает пеньки вокруг поселка…
– Чего тянешь? – теряя терпение, спросил Федор Николаевич и настойчиво потребовал: – Оправдайся, Анюта!
По всему видать, Федору Николаевичу позарез хочется, чтобы она была как можно меньше виновата. Тогда ему легче будет замять это неприятное дело. «Все-таки добрый он ко мне…» – благодарно подумала Нюра, а вслух сказала:
– Да знала я, чего уж там… Хорош бригадир, который не знает, что у него под носом творится!
– Не верьте ей, наговаривает на себя! – завопил Илюшка. – Обидно ей, что в нашей передовой бригаде такое приключилось… Ох и самолюбивая ты, товарищ Уварова!
– Не ори ты! – цыкнула на него Нюра. – И не надоело тебе врать? Все я распрекрасно знала и мастера подальше спровадила, чтоб не мешал. Чего уж теперь…
– Я думал, ты умнее… – бессильно прошипел Илюшка Мурманец и нырнул в толпу.
– Значит, знала-таки… – разочарованно сказал Федор Николаевич и заново осерчал на Нюру. – Уж и приврать для пользы дела не можешь! Учишь вас, учишь… – Он спохватился, что говорит не то, еще больше разозлился на Нюру, которая ввела его в невольный этот грех, и закричал тонким не по фигуре голосом: – Завтра же сдашь бригаду Дарье Савушкиной! А сама – багор в руки, ба-гор!