– Ой, напугали! – фыркнула Нюра. – Что я, багром не работала, что ли?
– Ра-бо-та-ла! – передразнил Федор Николаевич. – Вот и доработалась… Уж больно много ты на себя берешь, Уварова!
– Сколько дают, столько и беру, – отозвалась Нюра, ловя себя на том, что ругаться ей все-таки сподручней, чем молча ждать решения своей участи, даже и от справедливого Федора Николаевича.
А тот не унимался:
– Докатилась: станки остановить. А еще передовик!
Нюра хотела сказать, что совсем не собиралась останавливать полозовские станки. Просто так уж вышло: она думала, что старая проволока на складе обожженная и ею можно вязать пучки, а Филин не стал ее обжигать, рассчитывая, что Полозову хватит той мягкой проволоки, которую они спрятали с Илюшкой Мурманцем. Но для Федора Николаевича она была виновата в главном, а все остальное уже не имело значения. И Нюра не стала оправдываться. Обиды на Федора Николаевича уже не было, но Нюру подмывало как-то половчей закончить затяжной их разговор. Да и любопытные сплавщики ее раздражали. И чего уставились?
– У вас ко мне все? – вежливо осведомилась она. – А то вон сколь народишку набежало. Что-то шибко много у нас нынче зрелищ на запани: не успело кино в клубе кончиться, как театр на свежем воздухе открылся! Не много ль для одного дня?
Федор Николаевич пристально глянул на Нюру и догадался:
– От стыда в нахальство кинуло? Что ж, так тоже бывает. Лучше уж так, чем никак.
Нюра на миг смутилась, но тут же вошла в прежнюю роль заслуженного и уверенного в себе человека, который и знать не хочет, как сильно он осрамился.
– Ну, это уже не служебный разговор. Если у вас по работе все, так до свиданьица!
– Все хорохоришься? – тихо спросил Федор Николаевич, не дождался ответа, махнул тюленьим своим ластом, сгорбился и зашагал сквозь расступившуюся толпу к конторе.
Нюра облегченно перевела дух, надеясь, что с уходом начальника все ее испытания кончатся. Но она позабыла о Полозове, и тот напомнил теперь о себе:
– Эх, Анюта! Не такой победы я добивался…
Только полозовского сожаления ей и не хватало! Нюра закусила губы, рывком повернулась к бригадиру-сопернику, готовая дать ему отпор. С несимметричным от флюса лицом, Полозов показался ей вдруг незнакомым, будто она никогда в жизни не видела этого человека. И во взгляде его не было ни злорадства, ни насмешки. Похоже, он и на самом деле жалел, что терял в ней достойного соперника.
Полозов стал лицом к станкам, чтобы не выпускать из виду сплотку, вытащил из кармана уже знакомую Нюре синюю косынку в горошину и стал повязывать раздутую щеку. Для него вся эта история уже кончилась.
Нюра остро позавидовала ему. И даже не тому позавидовала, что Полозов кругом невиноватый, а она вот осрамилась по самую макушку, а больше вот этому: у него уже все позади. Он пойдет сейчас к себе в бригаду и станет работать со спокойной совестью. Много бы дала она сейчас, чтобы поменяться с ним местами.
Мельком покосившись на нее, Полозов проворчал:
– Уварова ты, Уварова, и чего удумала? За кем же мне теперь тянуться? Что ж ты меня одного оставила?
Нюра никак не ожидала услышать такое от Полозова и недоверчиво посмотрела на него: уж не прикидывается ли он? Но по всему видать, Полозов и не думал притворяться и говорил то, что лежало у него на душе. И Нюре впервые пришло в голову: оказывается, она и Полозову была нужна. Наверно, если разобраться толком, и он ей тоже: ведь работа от их соперничества только выигрывала. Недаром в последние месяцы им все трудней стало побеждать друг друга.
Их с Полозовым как бы связала какая-то невидимая, но прочная веревочка, которую она самовольно оборвала. А значит, она и Полозова подвела. Она привыкла считать его сухарем, способным лишь гнать кубометры сплотки, а он, судя по всему, был совсем не такой.
Нюру удивило, что она сегодня на каждом шагу делает открытия. Или это жизнь так расщедрилась и преподносит ей раз за разом подарочки? Или просто совпало так и подошла такая пора, а позор ее тут совсем ни при чем? Может, выдумывает она все и растравляет свежую свою болячку – назло себе, чтоб больней было? А скорей всего, опозорившись, она стала зорче прежнего и видит теперь то, чего совсем не замечала раньше.
Жизнь как бы захотела показать ей, разжалованной, какая она была слепая и как расчудесно все могло быть, если б не набедокурила она с этой клятой проволокой. Нюре стало вдруг невтерпеж стоять посреди глазеющих на нее сплавщиков. Она стремительно шагнула вперед, будто кто толкнул ее в спину, и сплавщики молча расступились перед ней, давая дорогу.