А на палубе катера – там, где ступала Шура, – остались меловые следы от ее тапочек. Один такой след был хорошо виден Боровикову из машинного отделения. Когда катер с возом вышел на фарватер, встречный ветер сдул крупинки мела, но контур следа долго еще чуть заметно белел на темной металлической палубе. А потом на белый след широким мокрым сапогом наступил бригадир формировщиков, и после ничего уже нельзя было рассмотреть…
Вернулась Шура рано, едва катер пришел из последнего рейса. Векшин многозначительно посмотрел на Боровикова и пригласил Шуру:
– Садись чай пить. У меня конфеты есть, лимонные корочки.
– Напилась я досыта! – сказала Шура и скрылась за занавеской.
Векшин перекинул через плечо полотенце, поднялся наверх. Из угла, отгороженного занавеской, послышался тихий, сдерживаемый плач. Боровиков вскочил, потоптался на месте и, срываясь со ступенек лестницы, выбежал из кубрика.
Сеня и приятель его, ученик с соседнего катера, барахтались в реке, визжали. Векшин, склонившись над водой, старательно намыливал жилистую шею.
– Не ладится у нее с механиком, – сказал всезнающий рулевой. – Тот за телефонисткой Зоей теперь приударяет. Наша Шура для него слишком простая!
– «С получением сего…» – буркнул Боровиков и спустился в машинное отделение.
Он обтер ветошью мотор, взялся за швабру. Через полчаса чисто заблестела насечка на стальных листах пола. В помещении стало светлей, словно накал прибавился в лампочке. Боровиков выпрямился, смахнул пот со лба и вдруг отчетливо, будто видел наяву, представил, как, уткнувшись лицом в подушку, плачет в своем углу Шура. В памяти всплыло лицо механика, брезгливое, с косыми височками. «И что она в нем нашла? Девчонка!»
Боровикову хотелось сейчас презирать Шуру, и, видит бог, он добросовестно пытался ее презирать, но из этого ничего не получалось. Странное дело, недостатки Шуры, только потому, что это были ее недостатки, оборачивались вдруг достоинствами. Боровиков даже головой покрутил, дивясь такой непонятной нелепости.
«Как будто свет клином на ней сошелся… – растерянно подумал он. – Взвалил на себя груз… Эх ты, и все-то у тебя не как у людей!»
Среди ночи, когда на катере все спали, из машинного отделения раздавался глухой стук ключей и тихая яростная ругань. Это Боровиков занялся регулировкой клапанов. Заспанный Сеня заглянул было к нему, осведомился виноватым голосом, не нужно ли помочь.
– Всю жизнь мечтал о твоей подмоге! – фыркнул Боровиков и одарил Сеню увесистым шлепком пониже спины. – Ступай спать, младенец!
Светало, когда Боровиков закрутил последнюю гайку. Он вымыл керосином грязные натруженные руки и, сильно фальшивя, пропел вполголоса в гулкой тишине:
И сразу умолк, застыдившись.
В субботу на запань приехали артисты из города. На катере кинули жребий, кому работать во время концерта. Выпало – Векшину и Кирпичникову.
Накануне ночью Кирпичников вернулся из поселка взбудораженный, хмельной от первого счастья. Не в силах ждать до утра, он разбудил Боровикова, угостил его толстой папиросой, похвастался:
– Эх, как она, оказывается, любит-то меня!.. И ничем ее не удивлял, а просто взял и открылся. Она и говорит: «Что же ты раньше молчал?» Вот какие дела, дружище. Не пригодились твои советы…
Теперь, вытянув несчастливый жребий, Кирпичников сразу заскучал, издалека повел с Боровиковым тонкий разговор.
– Дудки! – сказал Боровиков. – Я сам театрал: уже в четырнадцать лет без билета на балкон пробирался… Что передать твоей зазнобе?
Боровиков побрился, достал из чемодана парадную гимнастерку с орденом и медалями. Прислушиваясь к шороху платья за занавеской, сел пришивать свежий подворотничок. Шура вышла, не глядя товарищам в глаза, напудренная, с неумело подкрашенными губами, в светлых туфлях на высоком каблуке.
Сеня помог ей сойти с катера, серым воробышком прыгал рядом, восхищенно заглядывал Шуре в лицо. Идти в туфлях по пучкам бревен было нелегко. Шура зацепилась за проволоку, чуть не упала.
– Спешит как! – прошептал Боровиков и рывком стащил гимнастерку, только медали звякнули.
В машинном отделении унылый Кирпичников стоял у окна, смотрел в сторону клуба.
– Сальник сменил? – хмуро спросил Боровиков и подтолкнул приятеля к двери. – Беги к своей крале, заждалась, поди.
Обеими вымазанными в масле руками Кирпичников стиснул отмытую добела руку Боровикова, заспешил к выходу. Боровиков с места дал полный ход. Векшин чертыхнулся в переговорную трубку: чуть не налетели на баржу.