Интерес к одной и той же книге перекинул между старым и молодым читателями невидимый мостик, и Витюк, как равный равного, спросил деда:
– А на самых интересных местах вы вперед не заглядываете, чтобы поскорей узнать, чем кончится?
– Что ты? Как можно! – запротестовал Семен Григорьевич, но глаза свои почему-то отвел в сторону…
Вечером Екатерина Захаровна пожаловалась Кондрату Ивановичу, что супруг ее совсем отбился от рук и целыми днями напролет читает глупую книжку. И еще она добавила тем тонким, как бы сдавленным от почтения голосом, который сам собой появлялся у нее, стоило лишь ей заговорить о медицине, что, по ее мнению, это неразумное чтение сводит на нет все благодатное действие лекарств и может привести ослабленный болезнью организм Семена Григорьевича к хроническому малокровию.
Кондрат Иванович засмеялся своим скрипучим смехом и сказал легкомысленно:
– Пусть читает сколько хочет, лишь бы раньше срока не выходил из дому!
Екатерина Захаровна надулась от обиды и усомнилась в медицинских познаниях Кондрата Ивановича, а Семен Григорьевич в благодарность предложил врачу сыграть в шашки.
Он все время помнил о недавнем своем решении проиграть Кондрату Ивановичу, но осуществить этот хитрый замысел не оказалось никакой возможности. Когда Семен Григорьевич зорким чемпионским глазом видел, что очень даже просто можно сразить две-три пешки противника или пробраться в дамки, он не в силах был удержаться, чтобы не совершить этого. Не его вина, что все в своей жизни привык он делать добросовестно, в полную меру сил, и играть хуже, чем умел, был прямо-таки не в состоянии. Ему легче было на словах признать, что Кондрат Иванович играет в сто раз лучше его, чем на деле проиграть ему хоть одну партию.
Презирая себя за жадность, Семен Григорьевич первую партию закончил вничью, а вторую выиграл и даже запер Кондрата Ивановича в «нужничок» – вместе с его «Павлом Буре» и высшим образованием.
– Пошел на поправку! – весело сказал Кондрат Иванович, довольно удачно делая вид, что самолюбие врача, вылечившего больного, пересиливает в нем обиду побежденного игрока.
Не успела Екатерина Захаровна закрыть за Кондратом Ивановичем дверь, как снова позвонили. Звонок был тихий, неуверенный. Сердце Семена Григорьевича сдвоило удар: Кирюшка! Щелкнул дверной замок – и Семен Григорьевич услышал в передней глуховатый голос Коли Савина.
Уж кого-кого, а Колю Савина он никак не ждал. Пришел парень, не посмотрел на обиду… Семен Григорьевич смахнул слезу-горошину, подумал: «Слаб стал!»
Екатерина Захаровна встретила Колю ласково: она любила, когда их навещали молодые рабочие, – то ли потому, что после отъезда своих детей скучала по юным лицам, а может, еще и потому, что бессознательно видела в этих посещениях признание особых заслуг Семена Григорьевича, подтверждение того, что они с мужем недаром прожили свой век на земле, есть кому помянуть их добрым словом.
– Как экзамены, Коля? – спросила она токаря, помогая ему пристроить на вешалке пальто.
– Какие экзамены? – опешил Коля Савин.
– Как какие? А в вечерней школе?
Коля Савин догадался, что Семен Григорьевич экзаменами объяснил его отсутствие во время размолвки, и, выручая мастера, сказал:
– Ах в школе… На будущей неделе начнутся, день и ночь зубрю, боюсь срезаться!
– А ты не бойся, – сердобольно посоветовала Екатерина Захаровна. – Учи все, что положено, и ничего не бойся!
– Так и придется… – согласился Коля Савин, стыдясь, что обманывает добрую Екатерину Захаровну.
Семен Григорьевич, слышавший весь разговор, с облегчением перевел дух. Он подумал признательно, что мужчины, настоящие мужчины, даже не сговариваясь меж собой, всегда поймут друг друга – поймут и вызволят из беды.
Коля Савин долго откашливался перед дверью и наконец вошел к больному. Семен Григорьевич сидел на кровати, и, может быть, потому, что смотрел он на своего любимого ученика снизу вверх, – взгляд его казался виноватым. Коля поздоровался с мастером, неловко положил на стол плоскую коробку, перевязанную нарядной голубой лентой, и присел на кончик стула. Долгую минуту они стесненно молчали.
Выручила их коробка, принесенная Колей. Она покоилась на столе скучным серым дном кверху и, судя по некоторым признакам, содержала в себе нечто кондитерское. Лента на коробке была такой праздничной голубизны, что невольно притягивала взгляд, Семен Григорьевич покосился на ленту, и Коля Савин обрадовался законному поводу начать разговор.