– Вы бы хоть спросили, – сердобольно посоветовала Соня на прощание. – Что ж так нахрапом лезть?
– Ладно, в следующий раз обязательно спрошу, – уныло пошутил я, напялил фуражку на опозоренную свою голову и поплелся прочь, куда глаза глядят.
Вот так плачевно и закончилась первая моя любовная атака на новом месте.
В ближайшие дни мне неловко было встречаться с Соней. Если б моя воля, я совсем бы с ней не встречался. Но работа требовала, чтобы мы виделись с ней каждый день – то на запани, то в конторе, – нравилось мне это или нет. И тут уж ничего нельзя было поделать.
Но теперь я уже не торчал на сортировочной сетке, а перебрался на сплоточные станки. И Аникеев снова похвалил меня за то, что работаю я вдумчиво и последовательно: не разбрасываюсь, а беру под свой контроль операцию за операцией. Знал бы он, что стоит за этой моей последовательностью!
Соня никогда не напоминала мне о том злополучном вечере и своей оплеухе у такелажного сарая. Но я знал, что она помнит и вечер, и оплеуху и, уж во всяком случае, каждый раз, завидев меня, тут же припоминает весь мой позор. Порой мне даже казалось, что теперь она благосклонней прежнего поглядывает на меня. Ведь одним своим видом я давал ей приятную возможность вспомнить о ее неприступности и похвальной верности далекому жениху. И частицу горделивого этого чувства, которое я, сам того не желая, вызывал в ней, Соня щедро переносила и на меня, первопричину заслуженного ее торжества.
Мы всегда признательны тем, кто дал нам возможность проявить свою принципиальность, ум, отвагу, верность любимому и прочие завидные качества.
Со временем мы даже подружились с Соней. И я, признаться, как-то невольно стал больше ее уважать: всегда приятно убедиться, что рядом с тобой живут стойкие люди, верные своей любви и однажды данному слову. Я тем охотней уважал теперь Соню, что сам пока не спешил брать с нее пример и не бежал записываться в образцовые однолюбы, а долго еще оставался таким же непостоянным и ветреным, каким прикатил в поселок.
Такая гипотенуза
На запани нас ожидали. Едва полуглиссер пристал к бону, к нам поспешил человек лет сорока пяти с дубленым лицом, над которым потрудились не так солнце, как мороз и ветер. Кирпичным своим загаром и всей подбористой статью он сильно смахивал на индейца. Вот только нос у него был явно отечественной конфигурации. Впрочем, может, бывают и курносые индейцы, кто их, могиканистых, разберет?
Виктор не без торжественности представил нас друг другу:
– Инженер Мельников – мастер Кувалдин. Прошу любить и жаловать!
Кувалдин сильно тряхнул мою руку, мельком глянул в лицо, тут же скользнул глазами в сторону и надолго уставился мне в плечо. Я заподозрил, что он нашел там какой-то непорядок, и похлопал себя по плечу, счищая несуществующую пыль. Но и позже Кувалдин частенько застывал взглядом на моем плече, просто такая привычка была у человека.
Еще по дороге на запань я узнал от Виктора, что мастер Кувалдин года полтора исполнял обязанности технорука, а с тех пор, как заболел начальник запани, замещает и его. Меня для того и направили сюда на работу, чтобы укрепить эту запань свежеиспеченной инженерской единицей.
Единицы единицами, а Кувалдину теперь снова придется стать мастером. А там и почета поменьше, и зарплата пожиже. Наверняка я кажусь сейчас Кувалдину этаким дипломированным пижоном, который нежданно-негаданно вынырнул из небытия, чтобы подпортить ему жизнь. И выходит, еще не приступив к работе, я нажил уже себе здесь если и не врага, так уж, во всяком случае, явного недоброжелателя. Кувалдин будет теперь придирчиво присматриваться ко мне и радоваться всем моим промахам и ошибкам. А они, конечно же, будут, их просто не может не быть у меня на первых порах.
Хорошо еще, что я не заявился на запань самозванно, а приехал вместе с Виктором. И вообще, мне здорово повезло, что главным инженером сплавной конторы работает выпускник нашего института Виктор Верховцев. Он учился на два курса старше меня, и в институте я знал его мало, но здесь, в лесной глухомани, мы встретились как закадычные друзья. Видно, правду говорят: чем дальше от дома судьба сведет земляков и знакомых, тем они родней…
Виктор тут же заспешил по своим неотложным руководящим делам и сказал мне на прощание: