А у Павла Савельевича снова, как днем на пашне, защемило сердце. Слепая, не знающая пощады сила зажала его сердце в кулак и, тешась, стала давить и приотпускать, прикидывая: сейчас нажать помощней и прикончить Павла Савельевича или малость погодить, пусть он побарахтается еще в жизни, все равно никуда не денется.
Что-то часто с ним нынче… Может, солнцем напекло? Или в беготне по пашне перерасходовал он все свои лимиты? Или волновался сегодня больше обычного? Вот сожмет эта подлая тварь лапу покрепче – и все, приехали…
Павел Савельевич потянулся было к карману за медицинским своим припасом, но передумал. Хватит ему потчевать хворобу сахаром, да и сердце приучать к лекарствам не стоит: если есть еще там силенка, пусть само справляется. Он расстегнул ворот рубашки, повернулся лицом к неблизкой реке, откуда волнами накатывало вечернюю прохладу, подышал раскрытым ртом, и сердце утихомирилось, заработало ровнее, вырвалось-таки на волю из смертоносной лапы.
«То-то же, давно бы так!» Павел Савельевич посидел еще с пяток минут для профилактики и зашагал к вагончику, где размещался красный уголок и куда группами и поодиночке потянулись трактористы и прицепщики дневной смены.
Бригадный очаг культуры занимал половину вагончика и был в общем таким же, как полагалось быть красному уголку на дальнем полевом стане: газеты недельной давности, затрепанные тонкие журналы, шахматы с вечно недостающим ферзем, взамен которого бригадный скульптор вылепил какую-то замысловатую фигуру из хлебного мякиша, патефон с десятком заигранных пластинок и неизменно треснутой любимой пластинкой, которую заводят лишь в особо торжественных случаях.
Пожалуй, красный уголок молодежной бригады отличался от других красных уголков лишь тем, что на всех его стенах густо висели картины. Присмотревшись, Павел Савельевич понял, что это и не картины вовсе, а самые обыкновенные, хорошо ему известные плакаты массового производства. Ошибся же он сперва потому, что с плакатов чьей-то старательной рукой была срезана вся лишняя бумага и заключены они были в рамки – простенькие, из дощечек, покрашенных бурой краской, сильно смахивающей на отвар луковой кожуры, каким в стародавней юности Павла Савельевича красили пасхальные яйца.
Он заметил, что все книги в библиотечном шкафу обернуты газетами, а на окнах висят коротенькие шторки из цветной бумаги с любовно вырезанными узорами. За всем этим чувствовалась пристальная забота о бригадном уюте, сдерживаемая малыми финансовыми возможностями.
Павел Савельевич уже собирался спросить, кто в бригаде заведует красным уголком, но тут в вагончике поднялся страшный шум: здоровенный тракторист в матросской тельняшке порывался пройти к столу с журналами, а Варя его не пускала.
– Ты бы умылся сначала, – миролюбиво советовала она, став неприступной твердыней на пути к журналам.
На щеке тракториста красовалось крупное маслянистое пятно, очертаниями своими похожее на Балтийское море. Павел Савельевич припомнил, что тракторист этот учился у него зимой на курсах. В мозгу его даже вспыхнула фамилия парня: Пшеницын. Вот поди ж ты, полгода ни разу не вспоминал о нем, а память, оказывается, все это время хранила в своих закромах не только облик непутевого этого парня, но даже и его фамилию.
– Да умывался я уже! – гремел Пшеницын. – Такое пятно за один раз не отмоешь! Пусти, руки у меня чистые, не щекой же я буду твои журналы брать?
– А ты и сам не заметишь, – настаивала Варя. – Задумаешься и дотронешься до щеки, а потом и журнал запачкаешь.
– Да я никогда в жизни не задумываюсь, вот еще! – презрительно фыркнул Пшеницын, но умываться все же пошел.
И Павел Савельевич понял, кто в бригаде заведует красным уголком. Ему и понравилось, что Варя так стойко стоит на страже бригадного культурного имущества, и в то же время смешно стало, что она столько пыла вкладывает в это не очень-то крупное дело. Или это ему оно кажется таким мелким? Было в ее рвении что-то хорошее, даже святое, но и какой-то детской игрой от всего этого на него повеяло. На минуту Павел Савельевич даже усомнился: не приписал ли он Варе своих взрослых мыслей о лесопосадках в степи. А на деле она, может, совсем и не такая.
Судя по всему, Варя была из тех наивных и счастливых людей, которые умеют в любое занятие, даже самое неказистое, вкладывать всю свою душу и видеть его сколь угодно большим и чуть ли не главным в жизни. Павел Савельевич и посмеивался сейчас над Варей, и в то же время малость завидовал ей. В дальней своей молодости он тоже обладал наивным этим умением, но с годами порастерял его на житейских перепутьях и научился по-взрослому просеивать и сортировать все свои дела и заботы: это вот важно, а это так себе, можно и пренебречь.