Лютоев круто повернулся и сердито зашагал к поселку. Не оборачиваясь, на ходу крикнул:
– Передайте, чтоб закрывали бон!
Саврагин одобрительно усмехнулся: невзирая на обиду, Лютоев поручил им попутно передать нужный приказ.
– Хозяйственный человек, – задумчиво сказал Синцов, провожая Лютоева глазами, – но рассуждает узковато, лишь со своей маленькой участковой точки зрения. Государственного горизонта нет…
Инженер вопросительно взглянул на Саврагина, ожидая одобрения. Управляющий извлек из кармана кожаный портсигар, не спеша вытащил из него папиросу, медленно закурил и молча двинулся вперед. Синцов так и не понял: потому ли Александр Степанович промолчал, что закуривал, или, не желая при нем – новичке – осуждать Лютоева, он и о папиросе-то вспомнил для того лишь, чтобы казаться занятым и не так сильно обидеть его своим молчанием.
Они подошли к направляющему бону и распорядились заряжать реи. Саврагин долго стоял молча, смотрел на реку. От напора воды реевый бон вздрагивал всем своим длинным послушным телом; нижняя подвижная часть бона боролась с течением, нацеливаясь на голову запани. У заряжаемых рей белыми стремительными гребешками пенилась вода.
– Если продлить тело запани до того вон поворота, – Саврагин показал вверх по течению реки, – можно будет на большой воде принимать в молехранилище дополнительно тысяч шесть кубометров. Ваше мнение?
– Имеет ли смысл? – усомнился Синцов. – Объем молехранилища вполне обеспечивает бесперебойную работу сплоточных станков…
– Нынешнюю работу! – с неожиданной для него живостью сказал Саврагин. – При сплотке пучков малой осадки!
Синцов снисходительно пожал плечами:
– На большой воде, мне говорили, запань еще ни разу не работала. Да и тогда молехранилище увеличивать ни к чему: свой навигационный план мы и без удлинения запани выполним!
– Неправильная ваша арифметика… – Саврагин смотрел под ноги и говорил тихо, будто высказывал давнишнюю свою мечту. – До каких же пор мы будем упускать большую воду? Ведь сейчас, в августе, мы транжирим два-три дня на то, что в мае-июне можно сделать за день. И в результате последние плоты сдаем пароходству глубокой осенью, когда уже сало плывет по реке. Древесина из этих плотов зимует в пути, не дойдя до потребителя, и, нечего греха таить, частенько гибнет весной, при ледоходе… План сплава мы выполняем… если чисто арифметически подходить, а на самом деле народное хозяйство из года в год этой зимующей древесины недополучает. – Саврагин вскинул голову, усмехнулся. – Традиционный сплавной праздник у нас приурочивают к седьмому ноября и спирту глушат изрядно, увидите сами. Особенно любят новичков спаивать – вы это тоже на всякий случай поимейте в виду… Ну а я хотел бы Октябрьскую годовщину отмечать особо, а свой стакан спирту в честь окончания сплава выпивать не позже первого сентября. Что вы скажете об этой… алкогольной мечте?
Синцов вспомнил свои недавние слова о государственном горизонте и почувствовал, что краснеет. Долгое время спустя он все посматривал искоса на Саврагина, словно хотел понять, откуда берется у такого невзрачного на вид человека его дальновидность. Немного наивное желание поскорее стать таким же проницательным, как управляющий, пришло к Синцову.
– Это не очень к спеху, – примирительно сказал на обратном пути к поселку Саврагин, – но вы до ледостава детально продумайте удлинение всех запаней вашей сплавконторы и сделайте нужные чертежи, расчеты…
– Сделаю! – горячо откликнулся Синцов и для большей убедительности взмахнул рукой – коротко и напряженно, машинально подражая скупому саврагинскому жесту.
Густой бас Лютоева встретил их при подходе к сортировочной сетке.
– Куда ты, куриный гребешок, рудстойку в дрова тянешь? Выталкивай обратно. Да не так! Не так!
Лютоев стоял на сортировочном мостике и орудовал багром. Добрых пять минут управляющий с инженером молча простояли на берегу, любуясь четкими, слаженными движениями сильного лютоевского тела.
– Игнат Михайлович, как береза? – осведомился наконец Синцов.
Лютоев и ухом не повел, только пуще прежнего заворочал багром. Под его ногами бурлила вода, точно смеялась над молодым инженером.
– Упустили, наверно, – предположил Саврагин и вытащил из кармана знакомый кожаный портсигар.
Синцов вдруг остро возненавидел необъятно широкую, безмятежно спокойную лютоевскую спину.