– Комбат сказал: проживем здесь не меньше недели.
– Товарищ младший лейтенант, – взмолился тяжелый на подъем Сероштан, – стоит ли из-за одной недели ремонт начинать?
Младший лейтенант выпрямился: ему показалось, что подкапываются под его авторитет командира.
– Немедленно приступить к ремонту землянки! – громко и строго сказал он, бессознательно подражая адъютанту комбата, известному в полку доскональным знанием устава и самым зычным командирским голосом. – Помкомвзвода Кошкину в шестнадцать ноль-ноль доложить о готовности, – добавил младший лейтенант уже обычным своим тоном и пошел к выходу – прямой и тоненький, как свечечка.
Старший сержант Кошкин, в прошлом колхозный бригадир, человек неторопливый и хозяйственный, обошел землянку, оглядел ее внутри и снаружи, собрал командиров отделений и распределил между ними работу. Два отделения были направлены на заготовку материала: одно – разбирать дырявую крышу землянки, на долю последнего выпало углублять пол.
– Кругом леса дремучие, а они, чертяки, такие кривули ложили! – неожиданно возмутился сержант Черных и далеко в сторону отшвырнул кривую жердь, только свист пошел. – Не землянку построили, а собачью конуру, строители!
Сибиряк редко выступал с такими обширными речами, и все, приостановив работу, внимательно выслушали его и до конца проследили полет жерди.
– Какая она ни была плохая, а все-таки помещение… – вполголоса проговорил вечно чем-нибудь недовольный Авдеев. – А теперь старую землянку разорили, а новую – еще неизвестно, построим ли к вечеру…
– Набирай на лопату поменьше земли, тогда и завтра к вечеру не кончим! – сказал Крутицкий.
Боровиков, работавший рядом со своим приятелем, поощрительно хмыкнул.
– Следи лучше за своей лопатой, – посоветовал Авдеев. – Молод еще замечания делать!
И долго еще говорил Авдеев о людях, которых медом не корми, а дай им только поглазеть по сторонам, но земли на свою лопату стал брать заметно больше.
Из лесу несли столбы и жерди. От ближней сгоревшей избы на куске рогожи, как в санях, трое бойцов везли кирпич для печи. Добычливый санитар Кузьмишкин тащил колено жестяной трубы, бережно прижимая к боку другой рукой целехонькую оконную раму. Солнце то и дело вспыхивало на чистом стекле, и юркий солнечный зайчик неотступно следовал за Кузьмишкиным. Рама все норовила выскользнуть, и зайчик, играя, то отбегал проказливо в сторону, то стремительно кидался к длинным ногам санитара.
Группа плотников под руководством Миронова начала тесать балки для крыши. Болезненно морщился Миронов, слушая тупые чавкающие удары выщербленных топоров. Не выдержал смоленский плотник, сунул топор за пояс, пошел в деревню искать точило.
Вызвавшийся класть печь тихий, незаметный Качанов отогревал на костре мерзлую глину, приготовлял раствор в двух немецких касках. В углу землянки Гребенюк самозабвенно рубил гвозди из проволоки. Кто его знает, о чем задумался бывший кузнец, но только Авдееву, попросившему у него бумажки на закрутку, пришлось во второй и в третий раз повторить свою просьбу, пока Гребенюк услышал его.
– Ты, разом, не оглох? – удивился Авдеев.
– А? Что? Бумажку? – встрепенулся Гребенюк и, протягивая Авдееву мятый газетный листок, виновато улыбнулся.
К обеду крышу перестлали полностью, оставалось только засыпать землей.
Качанов долго усаживался, начиная класть печь. Работал он с той особой четкой неторопливостью, которая присуща всем настоящим мастерам. Когда Качанов протягивал руку к кирпичу – казалось, тот сам прыгал ему в пальцы. Пока он нес кирпич к кладке, другая рука сама собой, без видимого участия мастера, зачерпывала жестяной самодельной кельмой раствор из каски и размазывала его ровным слоем. Кирпич опускался на смазку и сразу, без правки, ложился точно на свое место, приобретая такой вид, будто всю жизнь только и мечтал, чтобы лечь именно на это, уготованное ему Качановым место. А когда печник легонько ударял болтом, заменяющим ему молоток, по кирпичу, тот сейчас же незамедлительно кололся и на половинки, и на четвертушки, как мастеру было угодно.
Проведав, что Качанов творит чудеса, весь взвод собрался в землянке вокруг печи, которая вырастала на глазах.
Работал Качанов молча и только один раз бросил подручным Боровикову и Крутицкому, замешкавшимся с подноской кирпича, каким-то новым для всех, повелительным голосом хлесткое слово:
– Шевелись!
И все как один с возмущением глянули на провинившихся подручных, и никто не удивился, что Боровиков, не дающий никому спуска, на этот раз промолчал.