– Ты, Качанов, и в самом деле печник! – с уважением сказал Авдеев и вдруг до боли ясно ощутил превосходство Качанова над собой – беспокойным, неуживчивым человеком, не знающим толком ни одного ремесла, исколесившим за свою жизнь всю страну и нигде не нашедшим себе места. – До войны где работал?
– На Магнитке, огнеупорщиком, – не сразу ответил Качанов.
И все словно заново увидели его и подивились, как это они раньше не замечали, какой Качанов ловкий и полезный человек. А Авдеев пожалел даже, что зря сегодня утром обругал Качанова, когда при получении завтрака тот нечаянно толкнул его под руку.
– Не знал я, что он такой мастерущий! – оправдываясь перед самим собой, смущенно пробормотал Авдеев, а вслух, чтобы Качанов не сердился на него за утреннее, сказал громко: – Золотые руки!
– Руки-то руками, – подхватил Боровиков, опуская на пол стопку кирпича и вытирая потный лоб. – Только нечего было на такую махину размахиваться: кирпич на исходе.
– А ему до самого верху кирпичную трубу тянуть совсем без надобности, – догадался Авдеев. – Дальше можно железное колено пустить, еще быстрей нагреваться будет! Так ведь, Качаныч?
Мастер молча кивнул головой.
– Сам-то из каких краев будешь? – не унимался Авдеев, гордый тем, что все были свидетелями его догадливости.
– Воронежский я, – суховато ответил Качанов, которому всеобщее внимание начало уже надоедать.
– Проезжал я у вас… Как же, местность знакомая! – оживился Авдеев, наивно радуясь тому, что побывал в тех краях, откуда был родом такой знаменитый печник.
Строгий рокот моторов в небе ворвался в мирную беседу: звено советских бомбардировщиков шло на бомбежку. Знакомый привычный звук разом напомнил о близком фронте, о войне, которую бойцы второго взвода, приохотившись к мирной работе, не вспоминали уже целых полдня.
– Дадут наши немцам чёсу! – сказал Крутицкий.
Сверху кирпичной кладки магнитогорский огнеупорщик вмазал чугунную плиту, добытую расторопным Кузьмишкиным, и стал прилаживать жестяную трубу.
– Оце гарно! – одобрил Сероштан, большущей пятерней своей провел по плите и облизнулся, предвкушая грядущие чаепития.
Авдеев принес охапку дров, и, как только Качанов закрепил трубу, печь затопили. Толстая витая струя дыма поползла из-под неплотно прикрытой дверцы топки.
– Н-да, дымит… – разочарованно сказал Авдеев.
– Разве это дымит? – накинулся на него Кузьмишкин. – Дымок только маленько пошаливает!
Однако, глотнув расшалившегося дымка, санитар поперхнулся и закашлялся. Дым густо валил из всех печных щелей. Вскоре затянуло всю землянку, трудно стало дышать. Избегая смотреть на Качанова, словно тот обманул их, все смущенно топтались на месте, кашляли, чего-то ждали.
– Должно, дрова сырые, – предположил сердобольный Кузьмишкин, и все обрадовались, что причина найдена и Качанов тут не виноват.
– А вы хотели, чтобы Авдеев сухих дров принес? – спросил абхазец Юра Бигвава.
– Дрова здесь ни при чем, – тихо сказал Качанов. – Дайте кладке прогреться, тогда увидите. А при первой растопке свежая печь всегда дымит, такая у нее… – Он остановился, не находя нужного слова.
– Внутренняя секреция? – подсказал санитар Кузьмишкин.
– Вот-вот, вроде этого, – согласился Качанов.
Он не ошибся. Разогревшись, печь перестала дымить и загудела ровным солидным басом. Дым из землянки быстро вытянуло. Железная труба смугло зарумянилась, наливаясь жаром. Тесный круг бойцов у печки стал почтительно расступаться. Все распахивали шинели, даже известный мерзляк Юра Бигвава отстегнул крючок на вороте. И каждый, как умел, выразил свое восхищение.
– Да уж, действительно, секреция у нее подходящая! – сказал старший сержант Кошкин.
– Домовита! – изрек Черных, потирая колени. – Ух, домовита!..
– Хорошая печь в землянке – все равно что жена для семейного человека, – философски провозгласил Боровиков и ткнул Крутицкого в бок, намекая на санбатовскую Марусю, которой пулеметчик нещадно дразнил своего молодого приятеля.
– Ну и гудит! – подивился Сероштан. – Что твой паровоз… Ей сейчас дай колеса – она нас всех вместе с землянкой до самой Полтавщины довезла бы!
Качанова хлопали по плечу, и те, кто недавно усомнились в нем, хвалили его теперь особенно рьяно. А скупой Авдеев расщедрился и угостил огнеупорщика трофейной сигарой с золотым ободком, известной во взводе под названием «генеральской».
Со стороны фронта послышались тяжкие удары рвущихся бомб: сперва раздельно-четкие, нащупывающие, потом частые, беспощадные, сливающиеся в сплошной мощный гул. Мелкой испуганной дрожью затрепетало оконное стекло.