Лесозаводцев решили вызвать в последнее воскресенье августа.
В субботу вечером, накануне матча, Нюра уезжала в город на курсы мастеров. Михаил провожал ее на пристань.
– Не придется посмотреть, как завтра вас лесозаводцы уму-разуму учить будут! – пожалела Нюра.
– Я тебе в письме всю игру опишу, – пообещал Михаил и тихо спросил: – А ты будешь мне письма писать?
– Нашел корреспондента! – удивилась Нюра. – Я с письмами не в ладу живу: орфография заедает!..
«Вот всегда она такая! – досадливо подумал Михаил. – Разве можно с ней о чем-нибудь серьезном поговорить?»
Яркий лист сорвался с ближней осины, забарахтался над их головами, точно выбирал место, куда лучше упасть. Нюра поймала лист, откусила от него кусочек:
– Горький!.. Ладно, буду писать, раз уж такой любитель чтения нашелся… – Михаил вскинул на нее повеселевшие глаза, и Нюра поспешно добавила: – Доплатные буду писать. Каждый день по три доплатных. Зарплаты не хватит письма выкупать, пó миру пущу!..
Михаил счастливо улыбнулся.
Потом они стояли на нижней палубе парохода, у сходен, говорили случайные, ненужные слова, ждали последнего гудка. Нюра хмурилась, кусала губы, словно жалела уже, что пообещала писать письма.
– В городе тебе весело будет! – сказал Михаил. – Театры, магазины…
– Музеи упустил, – подсказала Нюра. – Я тебя там в три счета забуду!
– А ты разве помнишь?
– Почему мы вечно ругаемся? – с неожиданной болью в голосе спросила Нюра и сейчас же прижала ладони к ушам: оглушительно загудел гудок парохода – басовитый, равнодушный.
Матросы кинулись убирать сходни: дисциплинированные были, старались изо всех сил, не могли подождать минуту.
Михаил прыгнул с палубы на дебаркадер. Шлепая плицами, пароход тяжело разворачивался по течению, уносил Нюру. Она поднялась на верхнюю палубу, всего лишь один разок взмахнула платочком, что-то крикнула. Михаилу послышалось:
– …Доплатные-е!..
Прямо с пристани Михаил прошел на стадион. В сумерках стадион лежал притихший, настороженный, словно и он понимал всю серьезность и ответственность предстоящего матча. Четко белели центральный круг и границы штрафных площадок: завхоз не пожалел известки.
Михаил заметил какую-то одинокую фигуру на дальнем конце стадиона, подошел ближе и узнал Дашу Векшину. Она толкала ядро и так увлеклась своим занятием, что не замечала ничего вокруг.
Даша бросала ядро, втыкала в землю прутик и снова бросала. Михаил вспомнил, что он давно уже видел на стадионе рассыпанные прутики, и понял, что Даша упражняется не первый вечер. «Стыдится днем тренироваться… Вот чудачка!» – подумал он и потихоньку ушел со стадиона, чтобы не мешать Даше завоевывать мировой рекорд.
Михаил заглянул в клуб, прогнал всех футболистов спать. Потом побывал в диспетчерской, поинтересовался барометром. Прибор обещал на завтра хорошую погоду.
В общежитии холостяков правый и левый край играли в шашки. Левый край одолевал. Чуркин спал, выпростав из-под одеяла напряженно застывшие кисти рук. Руки вратаря лежали на груди, ладонями внутрь, раздвинутые точно на ширину мяча, готовые хоть сейчас отразить любой удар по воротам.
Успокоенный за исход завтрашнего матча, Михаил вышел из общежития и на крыльце конторы увидел грузную фигуру начальника запани.
– Новость знаешь? – мрачно спросил Федор Николаевич. – Директор лесозавода половину своих футболистов отправил до октябрьских праздников на отстающий завод за двести километров отсюда… Это он нарочно, чтобы мы не отыгрались! – убежденно заключил Федор Николаевич.
– Зря тренировались, стадион строили! – плачущим голосом воскликнул радист, выходя из конторы. – Оставаться нам теперь битыми до весны. Ведь говорил же: давайте раньше вызовем. Нет, тянули-тянули, вот и дождались!
Сколько Михаил помнил, он ни разу не слышал, чтобы радист предлагал перенести матч на ближний срок.
– Насчет стадиона ты… того, – примирительно сказал Федор Николаевич. – А битыми нам ходить всю зиму – это верно.
И начальник запани плюнул с крыльца в сторону далекой трубы лесозавода, густо дымившей в вечернем небе.
– Ничего, – успокоил собеседников Михаил. – В январе мы их на лыжном кроссе обставим. А лето еще придет!..
Командировка
Как Решетников и ожидал, прибивать новую вывеску вызвался вездесущий Гвоздев. Рискуя свалиться, маленький, по-кошачьи гибкий Гвоздев стоял, запрокинувшись, на самой верхней ступеньке садовой лестницы и самозабвенно колотил молотком. У подножия лестницы толпились трактористы и работники конторы, радуясь, что их МТС наконец-то получает достойное внешнее оформление и ни в чем теперь не уступит лучшим предприятиям района.