Иван Васильевич вспомнил серого жеребца у почты. Опять опередил его первомайский председатель, из-под носа вырвал желуди. Не зря кошка перебежала дорогу!
– Больше семенных желудей у нас нету, – сказал счетовод. – Остались только мороженые…
Иван Васильевич заночевал у дубовского председателя, с которым ему приходилось встречаться на районных совещаниях. На ужин хозяйка подала вареники. И хотя творог в них был кисловат, Иван Васильевич покривил душой для пользы дела и сказал, что давно уже не едал таких вкусных вареников. А пачкотню восьмилетнего председательского сына – школьника – он назвал чистописанием.
После ужина председатели угостили друг друга табаком, и тут Иван Васильевич, предварительно похвалив аромат и крепость чужого табака, повел издалека осторожный разговор о передаче семенных желудей его колхозу.
– Желуди забронированы за первомайцами, – хмуро сказал дубовской председатель. – Мы телеграмму посылали. Слово свое менять не будем: не торговцы какие-нибудь!..
Ивану Васильевичу стало стыдно, что он подбивал человека на бесчестный поступок. Он поскорее лег спать, а на другой день чуть свет, не дожидаясь завтрака, выехал в обратный путь.
На полдороге Ивану Васильевичу попались сани из первомайского колхоза. Мешки с картошкой были укрыты соломой. Знакомый ездовой приветственно помахал трехпалой рукавицей. Иван Васильевич отвернулся и изо всей силы стегнул гнедую кнутом.
Вблизи родной деревни председатель догнал на дороге Кочеткова. Его бригада возвращалась с поля, где переставляла щиты снегозадержания.
– Как желуди? – спросил Кочетков, вспрыгивая на сани. Бригадир отвернул кошму – ту самую, которую Иван Васильевич предусмотрительно захватил с собой, чтобы на обратном пути не поморозить желудей, ощупал мешки с зерновыми отходами и протяжно свистнул: – Не горюй, Иван Васильевич, будут желуди!
– Из снега вылепишь? – сердито спросил председатель.
– Я вчера разговаривал по телефону с районом. Одолела охота услышать голос командира роты, помните, я о нем рассказывал?
– Нашел время фронтовыми воспоминаниями заниматься! – фыркнул Иван Васильевич.
– Командир роты теперь директором лесхоза работает, – с достоинством сказал Кочетков. – Я ему разъяснил, как мы тут насчет желудей бедствуем, а он говорит: «Приезжайте ко мне, в лесу с прошлого года много желудей осталось. Как только снег сойдет, можно собирать. Они в листве лучше, чем на складе, сохраняются…» Лейтенант по телефону целую лекцию прочитал, как желуди собирать. Главное, не повредить ростков. А при перевозке переложить желуди листьями или мохом – и потом поскорее в землю садить, – будут расти за милую душу!.. Я уже советовался с Дарьей Мироновной. Она думает за желудями девушек с Ганей Огурцовой послать. Говорит: «Пусть работают по специальности, привыкают к лесу». А по-моему, нечего девчонку в такую даль отправлять. Это она только здесь бойкая, а там растеряется среди чужих людей!..
Председателю на миг припомнилась рыжая дубовская кошка, и он еще раз дал себе зарок не обращать в будущем внимания на стариковские приметы.
У почты Иван Васильевич остановил лошадь. Он послал телеграмму с оплаченным ответом в районное село, в адрес лесхоза. Сообщал, что представитель их колхоза выезжает в лесхоз немедленно, а пока просил забронировать за ними участок дубового леса с лучшими семенными желудями.
– Немедля зови ко мне Ганю Огурцову! – весело сказал Кочеткову председатель, выйдя на крыльцо почты. – Ехать придется ей.
«Достарался с этими желудями на свою голову!» – мрачно подумал бригадир и очень внимательно посмотрел на почтовый ящик, словно прикидывал, не узка ли его щель для писем, которые он будет писать невесте, когда та уедет собирать желуди.
– Что нос повесил? – спросил Иван Васильевич. – Смотри веселей. Как только вернется Ганя из командировки, сыграем свадьбу. Я весь свой председательский авторитет пущу в ход, уговорю ее поторопиться!
Кочетков отвернулся от почтового ящика, повеселевшими глазами глянул с высоты крыльца на деревню.
Дружно дымили печные трубы. В розовеющем вечернем воздухе прерывистые оранжевые облака дыма низко стлались над крышами – к потеплению.
Будильник
Пылаев неторопливо шагал по пустынному и гулкому институтскому коридору. Знакомый устоявшийся запах щекотал ноздри. То была неповторимая смесь прочного, невыветриваемого запаха химических реактивов, отсыревшей штукатурки и отдающей мышами лежалой бумаги. Так пахнут только старые учебные здания.